likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

Весь он был закипевшей кровью.

Н.Гоголь

1.

Поставлен, наконец, замечательно «проклятый» вопрос.

Спрошено, довольно грубо и, по «грубости», наивно: если Смердяков не убивал своего папеньку Фёдора Палыча, а «коллаборационизм», заявленный им в полюбовном диалоге с «хвостатой» и веснушчатой соседкой, ныне и давно уже победителен в России (как исторически сформировавшаяся, «легальная» реальность последних десятилетий), - что есть, за вычетом этих «смертных грехов», «смердяковщина»? (http://kbanda.ru/index.php/3074-smerdyakovshchina)

Вопрос страшный, но ответ на него, во всех возможных этого ответа вариациях, - стократ страшнее.



***

Современный толковый словарь русского языка Т.Ф. Ефремовой (2000 г.) даёт неожиданно бодрую формулу:

«Смердяковщина – бунтующее лакейство».

Зову Смердякова, и тот фыркает:

« - … Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются-с» (205; 14).

Утешаю чем могу разобидевшегося Смердякова, ставлю «толковую» книжку в угол, на самую дальнюю полку – чтобы больше не раскрывать.

Обращаюсь к Толковому словарю обществоведческих терминов Н.Е. Яценко (1999 год), прочитываю:

«Смердяковщина – 1) в широком смысле – “теоретическая” и практическая деятельность, основным содержанием которой является предательство интересов своей страны; 2) концепция, согласно которой Россия сможет выбраться из кризисной ситуации и построить процветающее общество только за счёт копирования опыта других стран и использования рекомендаций зарубежных специалистов. Сторонники смердяковщины пренебрежительно относятся к способностям и трудолюбию своего народа, к историческому опыту и традициям своей страны».

По пункту первому с места поднялся товарищ прокурора, «самолюбивый наш Ипполит Кириллович, считавший себя постоянно кем-то обиженным» (91; 15), но его снова и в который раз обошли: на сей раз Генеральный прокурор товарищ Вышинский, грянувший в залу:

- Признание – царица доказательств!

По пункту второму на скамье подсудимых оказались Пётр Великий Примус, а с ним чуть не все «птенцы гнезда Петрова», славная когорта, в зелёных мундирах Преображенского полка. Стоило господину Бомбардиру воздеть сучковатую палку, а полку нахмуриться, как обществеда-языкознатца г-на Яценко след простыл.

Впрочем, товарищ Вышинский успел заметить, наклонясь к Ипполиту Кирилловичу (я подслушал ренегата), что «всесильное ученье Маркса-Энгельса к нам не с неба свалилось, а контрабандой протащено из-за рубежей погибшей Империи».

***

И вправду: что есть «смердяковщина», если существо это – Смердяков, исковерканное в самом зачатии, слабое и дерзкое в своей обиде за врождённую слабину, за свыше уготованную ему участь, за «рабство» и проч., поддалось влиянию сильных и властных, гордых и повелительных, почти богов и наверное – учителей, поддалось и... осмелилось подыграть им – на сугубо служебных ролях – в их дьяволовом водевиле?..

Это существо «повредилось на божественном», скажет на суде один из «богов» и господ, «аблакат» Фетюкович.

«Чортов народ-богоносец! чортова достоевщина!» – станут клеймить другие персонажи (см.: М. Булгаков) и другие – реальные, во множестве! – лица грянувший на «Святую Русь» и оставшийся по сю пору неразгаданным победительный призрак. Призрак порождённого дворянским (высшим) сословием и оставленного в униженном – лакейском – состоянии народа, хотя бы части его. Если не решающей, то, во всяком случае, много, верно, решившей части. Той боевой части, которая при истинно-рыцарях исполняла долг оруженосцев, и «даже» при Дон-Кихотах, усевшись на своего дрянного какого-нибудь осла, не теряла достоинства вернейшего и мудрейшего из Санхо Панс.

Сцена из сцен, где «идейный оруженосец» Смердяков укоряет Ивана – своего «рыцаря», своего «короля», тем, что верно и, главное, безоплатно служил ему, как служил своему повелителю лубочный, европейско-русский «Личарда». Укоряет в расчёте на будущие выгоды. Такова традиция «лакейского сословия»: и Санхо допытывался у Дон Кихота о своей выгоде (см.: 137; I)*, однако нарицательность имени Пансы отстоит от нарицательности, обретённой Смердяковым, на бездны и бездны – точно чистилище рассудительно благонамеренных католиков и ад воспламеняющего, безумного «жития» протопопа Аввакума.

Обещал же Дон Кихот своему верному и прагматично рассудительному Санхо: «... как только я сделаюсь королём, я возведу тебя в дворянство, - и тебе за это не придётся ни платить, ни служить мне. А стал ты графом – вот ты уже и рыцарь, и пускай себе люди говорят, что им угодно, а всяк должен, хочет или не хочет, величать тебя сеньором» (146; I).

Ах, как сладко на сердце сеньора Пансы! И Смердякову порой сладостным сном будущее казалось (непременно с господином его, Иваном): «... А наследство получив, так и потом когда могли меня наградить, во всю следующую жизнь, потому что же вы через меня наследство получить изволили» (63; 15).

***

Напомню: действие «Братьев Карамазовых» отнесено их автором на пореформенные годы, т. е. первые годы за отменой крепостной зависимости русских крестьян.

Почти за столетие до «Братьев» княгиня-«революсьонэрка» Екатерина Дашкова, в споре с шутовски, на анекдоте, поминаемым в романе Достоевского Дидеротом (Дидро), приведёт, аргументом против немедленной отмены крепостного права, следующий образ:

«... представьте себе слепца, лежащего на скале, висящей над бездной; естественный недостаток лишает его возможности видеть всю опасность его положения, но он может пользоваться благом других чувств – он весел, он ест, пьёт, спит, слушает чириканье птиц и сам поёт в минуты бессознательного самодовольствия. Но вдруг является окулист и, не освободив его от прежнего положения, снимает с его глаз повязку. Что должно последовать за тем? Поток открытого света только должен увеличить несчастие прозревшего слепца; он перестанет есть, пить или спать и весь погрузится в созерцание окружающей его пропасти, которой избежать ему невозможно. На некоторое время он забудется, а потом, в цвете сил, предастся отчаянию»**.

Реакция Дидро, по слову Дашковой, была удивительна; он «по какому-то механическому движению вскочил с кресел, <...> быстро заходил по комнате и, в припадке страстного увлечения, произнёс: “Вы удивительная женщина! Вы разом опрокинули все мои идеи, которые я лелеял двенадцать лет”».

Дашкова была убеждена в том, что «образование ведёт за собой свободу, а не свобода творит образование; первое без второй никогда не в состоянии породить анархию и возмущения. Когда низшие классы моих соотечественников будут просвещены, тогда они сами захотят быть свободными; потому что поймут, как надо пользоваться свободой без вреда для других и плодами её, столь неизбежными каждому цивилизованному обществу».

***

И вот является Иван Карамазов – вчерашний московский студент, а теперь журналист и философ, сам европейски образованный «цивилизатор» и «новый Дон Кихот», и начинает образовывать Высочайше освобождённого (в Прометеи) уездного провинциала, униженного до лакеев и «куфельных мужиков» бастарда, сводного братца, Смердякова. Образовывать освобождённого и звать его на трудные подвиги. Как без подвигов? Без подвигов образование есть «образованщина», а свобода есть «кровавый режим»! И братец Смердяков «ведётся», «клюёт». На говорильное фуфло. На казуистину, наумствованную доном Иваном от просвещонных философов и  чародеев из «страны святых чудес»...

Впрочем, действие «просвещения» началось у Смердякова задолго до того, как Иван Фёдорович ступил на путь пропагации парадоксализма, а понятие «смердяковщина» начало наполняться «окончательным», привычным для нас содержанием.

И здесь требуется пауза припоминания, потому – апокалипсически обжигающ этот вопрос: что есть «смердяковщина», т. е. что именно вменяется Смердякову, Павлу Фёдоровичу, в вину и в грех?

***

Итак:

« - ... У нас валаамова ослица заговорила, да как говорит-то, как говорит!

Валаамовою ослицей оказался лакей Смердяков. Человек ещё молодой, всего лет двадцати четырех, он был страшно нелюдим и молчалив. Не то чтобы дик или чего-нибудь стыдился, нет, характером он был, напротив, надменен и как будто всех презирал. <...> рос “безо всякой благодарности”, как выражался о нем Григорий, мальчиком диким и смотря на свет из угла. В детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде как бы ризы, и пел и махал чем-нибудь над мертвою кошкой, как будто кадил. Всё это потихоньку, в величайшей тайне. Григорий поймал его однажды на этом упражнении и больно наказал розгой. Тот ушел в угол и косился оттуда с неделю. “Не любит он нас с тобой, этот изверг, - говорил Григорий Марфе Игнатьевне, - да и никого не любит. Ты разве человек, - обращался он вдруг прямо к Смердякову, - ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто...” Смердяков, как оказалось впоследствии, никогда не мог простить ему этих слов. Григорий выучил его грамоте и, когда минуло ему лет двенадцать, стал учить священной истории. Но дело кончилось тотчас же ничем. Как-то однажды, всего только на втором или третьем уроке, мальчик вдруг усмехнулся.

- Чего ты? - спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.

- Ничего-с. Свет создал господь бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?

Григорий остолбенел. Мальчик насмешливо смотрел на учителя. Даже было во взгляде его что-то высокомерное. Григорий не выдержал. “А вот откуда!” – крикнул он и неистово ударил ученика по щеке. Мальчик вынес пощечину, не возразив ни слова, но забился опять в угол на несколько дней. Как раз случилось так, что через неделю у него объявилась падучая болезнь в первый раз в жизни, не покидавшая его потом во всю жизнь...» [Выделил. - Л.] (114;1)***.

Густо-то так, при первом же подходе к попытке портрета! «Нелюдим, молчалив, надменен, всех презирает, дичится, таится, глядит из угла, живодёрствует, устраивает тайные “перформансы” с глумлением над “чувствами верующих”, отрицает сотворение мiра Богом, не принимает Писания, дерзок, насмешлив, высокомерен, но терпелив к боли, унижению и оскорблению; внешне стоически снеся наказание, внутренне, по тонкости душевной организации, надломился – заболел “нервною болезнью”, эпилепсией, на всю оставшуюся, недолгую и несчастливую свою жизнь...»

И всё это – о ребёнке, о чудаковато странном, от подъюродивой побродяжки и бесноватого русского барина произошедшем мальчишке.

***

Принимая во внимание, что персонаж ещё ребёнок, что ему – от случаев живодёрства с «отпеванием» до восстания на «священную историю» – много что 12 лет, грех за ним следует признать, но вину-то стоит отнести на воспитателей, и в первую голову – на «поросёнка» Фёдора Палыча (роман – о трагедии распада русской дворянской семьи, средне-тургеневского «гнезда» государствообразующего сословия; такую задачу ставил себе Достоевский).

Но вот что: многажды прочитывал, у разных авторов, разного рода положительности о главном воспитателе карамазовского отродья, слуге Григории, имеющем очень даже символичные имя, отчество и фамилию: Григорий Васильевич Кутузов. На «Васильевиче» вспоминается Александр Васильевич Суворов; фамилия «Кутузов» завершает сооружение образа: олицетворение народного духа, народной силы («дубины»), народной и «высшей» правды, истинно русский воин-змееборец, победитель стран Запада, и, главное, - грянувшего на Русь во главе двунадесяти языков  «антихриста Запада», Наполеона Первого.

Такова, в общих чертах, тенденция прочтения этого образа.

Но кого же одолевает «фельдмаршал-драконоборец», этот герой без подвига?

Упрощая и «выпрямляя» портрет старика слуги Григория, вытесняя из сознания наученцев своих черты трагикомического в этом персонаже, толкователи оказывают медвежью услугу не столько, может быть, памяти Достоевского, сколько самим себе.

Это от Григория, верного, глупого и упрямого слуги «бесова сына» Фёдора Палыча явился на свет «младенец-дракон», шестипалое дитё, родившееся лишь для того, чтобы напугать суеверного отца своего и умереть нелюбимым; это Григорий сыграл роковую для Митеньки роль лжесвидетеля, на чьём показании (прежде всего) основывалось обвинение последнего в отцеубийстве; это в Григории симпатия к второй супруге барина, кликуше (бесами одержимой) Софье Ивановне, «обратилась во что-то священное» (87; 14), а сам он ко времени романного действия «стал прислушиваться и вникать в хлыстовщину» (89; 14)...

Верно, конечно, и то, что Григорий хлопотал с брошенными барскими детьми – Митенькой, Иваном и Алёшей, единственной наградою за что была пощёчина; верно и то, что старик «был честен и неподкупен» (86; 14). Но так же верным представляется,  что старик-слуга Григорий, выставленный как бы олицетворением всего что ни есть русско-народного, вовсе не годится для положительной (и часто пафосной) постановки в систему бинарных оппозиций с произошедшим «от бесова сына и от праведницы» (93; 14) подкидышем и «драконьим посланцем» Смердяковым.

***

Верно сказано, что «отсутствие самопроверки ведёт к ложным заключениям, несмотря на всю эрудицию и комбинаторские способности»**** того или иного толкователя. Столь же верно, как то, что собственно «смердяковщины», на первом знакомстве читателя с мальчиком Павлом Смердяковым, нет. Но есть выбор, обращонный Достоевским в самое сердце публики, именно: сжалится ли читатель над несчастным, рано заблудшим, оскорбляемым и побиваемым, больным ребёнком-сиротой (это ведь и о его, в числе прочих – невыплаканной – слезинке после станут сокрушаться великодушные братцы Иван und Алёша); или напротив – ожесточась на этаком ещё портрете, приговорит «безгрешный» справедливолюбец малолетку-мерзопакостника в сердце и в душе своих, навеки!

Вот, пожалуй, вопрос, достаточный для завершения первой части нехитрого рассуждения – о присутствии (и удивительных трансформациях) «смердяковщины» в романной и, вместе с тем, в самой подлинной действительности натуральной для нас и фантастической для Достоевского «живой жизни».

* Отсылки к тексту «Дон Кихота» и цитации по: Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М., Наука. 2003. Т. I.

** Воспоминания княгини Е.Р. Дашковой, писанные ею самой. М., 2012. С. 136-137.

*** При цитировании текстов Ф.М. Достоевского используется ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. В скобке даётся сначала номер страницы, затем, через точку с запятой, номер тома, т.е. в порядке обратном общепринятому.

**** В.Я. Пропп. Исторические корни волшебной сказки. М., 2005. С. 4.


Tags: Достоевский
Subscribe

  • ПОСТы и ПОСТМэНы

    Прочитываю из «допотопного», об одном из самых сложных пунктов в понимании марксизма – об «отчуждении»: «...…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments

  • ПОСТы и ПОСТМэНы

    Прочитываю из «допотопного», об одном из самых сложных пунктов в понимании марксизма – об «отчуждении»: «...…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…