likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

Bonus tracks. 2. Афишка: «Зовы и веления, или “Театральный роман” с душераздирающими сценами ужасной мести».

 

Желает ли Ликушин утвердить своё, сбросив на корм свиньям «русскую критику» последнего времени – всю эту до пошлоты измельчавшую «скотопригоньевщину»? Ни Боже мой, почтенные, чадо- и чинолюбивые бюргеры и бюргерши, господа дамы мои и господа мои господа! Чужеземец Ликушин слишком уж вольный, слишком уж грешный игрец на неволшебной своей дудочке, чтобы водить за собою стайки перепуганных городских детишков, с каждым шагом в незнаемое всё больше становящихся похожими на переростков-крысят. Когда-нибудь они обязательно доплетутся до того угла в их горизонте, где им нельзя будет не пожрать притомившегося водителя.

Так пускай уж как-нибудь сами дошаркивают, куда им след брести.

Скажу: имеющие Свет с собою не оглядываются на звёзды. Достоевский всю жизнь свою простоял особняком; призывы его к всечеловечеству – тот самый глас вопиющего на границе угрожающе растущей пустыни, или «мерзости запустения». Достоевский был и есть из породы Отдельночеловеков. Достоевский ещё не стал, а пустыня уже ответила сыпучим эхом пророчества о нём. Ведь Отдельночеловеки рождаются для пустыни, точно как и пустыня прорастает для них. Они – Удерживающие друг друга.

Отдельночеловеки не сбиваются в стаи, в «школы», в «партии» – локоть к локтю, бревно к бревну, глаз за глаз на «хрустальной», просторной, вмещающей всех и всякого дороге; Отдельночеловеки – столпы, они мистически недвижны, но слышат и видят и понимают друг друга за квадриллионы вёрст пустоты, чрез столетия и скрозь стены розных языков и чужеродных культур. Мне – к ним, мне есть чему у них поучиться. Присоединяйтесь, - оставаясь собой, не теряя сдерживающих уз узенькой своей тропы, - незаметно, присоединяйтесь: звёзды заглядываются на нас...
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/


Понимание, что представляет собою горячая, мечтательная, рассеянная молитва Алексея Карамазова, завершающая первый день его странствий по мiру (главка «Еще одна погибшая репутация»), в каком именно направлении следует развитие и «выяснение» образа этого персонажа, даёт рассуждение старшего современника Достоевского Игнатия Брянчанинова:

«Мечтательность в молитве ещё вреднее рассеянности. Рассеянность делает молитву бесплодной, а мечтательность служит причиной плодов ложных: самообольщения и так называемой святыми отцами бесовской прелести. Изображения предметов видимого мира и сочиняемые мечтательностью изображения мира невидимого, напечатлеваясь и замедляясь в уме, соделывают его как бы вещественным, переводят из божественной страны Духа и Истины в страну вещества и лжи. <...> Преступная и мерзостная любовь представляется святой неискусным в духовных опытах, а на самом деле она – только беспорядочное ощущение неочищенного от страстей сердца, наслаждающегося тщеславием и сладострастием, приведёнными в движение мечтательностью. Такое состояние есть состояние самообольщения. Если человек укоснит в нём, то являющиеся ему образы получают чрезвычайную живость и привлекательность. Сердце при явлениях начинает разгорячаться и наслаждаться беззаконно, или, по определению Священного Писания, прелюбодействовать. Ум признаёт такое состояние благостным, божественным – тогда близок переход к явной прелести бесовской, при которой человек теряет самовластие, делается игралищем и посмешищем лукавого духа. От мечтательной молитвы, приводящей человека в это состояние, с гневом отвращается Бог. И сбывается над молящимися такой молитвой приговор Писания: Молитва его да будет в грех»* [Выделение моё. - Л.].

Эти слова Святителя надо бы, по Ликушину, повырезывать перочинным ножичком на крышках столов во всех аудиториях, где готовят будущих дидактов и риторов от филологии, внимающих «научёным» наставлениям о том, как следует читать и понимать «Братьев Карамазовых».

«Переход к явной прелести бесовской, при которой человек делается игралищем и посмешищем лукавого духа» – вот знамение, вот знак начала романного пути Алексея Карамазова. И как раз в этой точке развития сюжета – в первый и второй дни «странствований» главного героя – открывается замечательная возможность, на сопоставлении образов Ивана и Алексея Фёдоровичей, увидеть розность их дорог, и тем самым подготовить себя к верному восприятию центральной сцены романа – разговора братьев в трактире «Столичный город». Это сопоставление сплошь «неэвклидовость», именно по Достоевскому, в том смысле, что сближение братьев есть, в ту же самую минуту, и отталкивание, расхождение – решительное и бесповоротное – на одной дороге, на одном пути.

Напомню: Иван делает шаг к сближению с Алёшей, открывая свою ненависть и к отцу, и к сводному брату, к Мите. И более того – утверждает, что решение: кто «достоин жить и кто более недостоин», основывается «не на основании достоинств, а по другим причинам, гораздо более натуральным» [Выделение моё. - Л.] (131;14)**. Этот шаг одновременно и страшен и желанен для Алексея: «Брат Иван сделал к нему шаг, чего так давно желал Алеша, и вот сам он отчего-то чувствует теперь, что его испугал этот шаг сближения» (132;14). Этот шаг чудовищен, он призывен, он настоятельно требует шага ответного, который окажется первым на коротенькой дорожке к отцеубийству и первым же на куда более долгом пути расплаты.

И вот – сцена объяснения Ивана в любви к Катерине Ивановне, в присутствии Алексея и г-жи Хохлаковой-матери, объяснения столь же чудовищного, поскольку и сам предмет этой любви – чудовище, а любящий, то есть Иван, в очередной раз оказывается в положении, когда, по слову прозорливца Зосимы, «идея эта ещё не решена» в его сердце и мучает его, ведь «и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния» (65;14), но... идея ли, «вопрос» ли хоть и не решон, однако «настоятельно требует разрешения»: Иван обвиняет Катеньку, что та не любит его и не способна любить вообще.

Надрыв, и у русского мальчика Ивана надрыв: «никогда Катерина Ивановна не любила меня!» – восклицает он «с выражением какой-то молодой искренности и сильного неудержимо откровенного чувства»; «она держала меня при себе для беспрерывного мщения. Она мстила мне и на мне за все оскорбления <...> от Дмитрия, оскорбления с первой встречи их». «Она знала всё время, что я её люблю, хоть я и никогда не говорил ей ни слова о моей любви» (175;14).

Иван и в любви своей «почтительнейше возвращает билет», делает жест, за которым – «ужасная сказка, которой поверить ни за что нельзя» (165;14), словом – продолжает свою игру на театре. «Ложь всё это! Снаружи правда, внутри ложь!» (67;14), - восклицает Митя в келье Зосимы, уличая отца; но ведь и здесь, в гостиной г-жи Хохлаковой, тот же самый надрыв: снаружи правда, внутри ложь. Надрыв мечтательной любви, общий для всех задействованных в сцене персонажей. На этом театре во всём и у всех – «жажда подвига скорого, быстро удовлетворимого и чтобы все на него глядели <...> только бы не продлилось долго, а поскорей совершилось, как бы на сцене, и чтобы все глядели и хвалили» (54;14). Иван, имеющий «сердце высшее», способное «горняя мудрствовати и горних искати», наблюдает и раскрывает чужую ложь, ложь и игру Катерины Ивановны, но отказывается вглядеться в ложь собственную. Уязвлённая гордость Ивана, ревность и ненависть к брату Мите говорят в нём, когда он обличает Верховцеву: «вы действительно любите только его. И по мере оскорблений его всё больше и больше. Вот это и есть ваш надрыв. Вы именно любите его <...> вас оскорбляющим <...>. Если б он исправился, вы его тотчас забросили бы и разлюбили вовсе. Но вам он нужен, чтобы созерцать беспрерывно ваш подвиг верности и упрекать его в неверности. И всё это от вашей гордости. О, тут много принижения и унижения, но всё это от гордости» (175;14).

Иван объявляет о намерении ехать завтра же в Москву, прочь, что «к несчастию, неизменимо» (173;14), и... получает в ответ новую маску, новый поворот игры от Верховцевой, которая, хотя и не сдержав гримасы («перекосилось вдруг всё лицо»), восклицает: «как это счастливо!». Счастливо «это» оказывается тем уже, по словам Катерины Ивановны, обращённым к Ивану, «что вы сами, лично, в состоянии будете передать теперь в Москве, тетушке и Агаше, всё мое положение, весь теперешний ужас мой, в полной откровенности с Агашей и щадя милую тетушку <...> я была вчера и сегодня утром несчастна, недоумевая, как я напишу им это ужасное письмо... потому что в письме этого никак, ни за что не передашь... Теперь же мне легко будет написать, потому что вы там будете налицо и всё объясните. <...> Сейчас же бегу напишу письмо» [Выделение моё. - Л.] (174;14).

Иван прощается с Верховцевой, декламируя Шиллера: «Награда не нужна мне, госпожа»***, тем самым уже и требуя награды, аплодисмента, «похвалы себе и платы за любовь любовью» (53;14), как поэтически (прочувствуйте размер) предвосхитила его г-жа Хохлакова.

Да, это театр. Театр, непременно требующий присутствия – зрителя и актёра, действия скоротечного («сейчас же бегу...»), «и чтобы все глядели и хвалили». И если Достоевский, по расхожему мнению, «не театрален», то его персонажи чувствуют себя на сцене, точно рыба в воде****. Иван уезжает и не уезжает, верит и не верит, любит и ненавидит в одну и ту же минуту, стережёт от убийства и наговаривает смерть, играет на руку и атеистам и церковникам статейкой своей; Иван обречён, воскреснувши на тот свет, брести в поисках рая квадриллион вёрст, оставаясь недвижно лежащим поперёк дороги. Время для Ивана, в Иване прибывает без убытия, он и в воскресении своевольно мёртв. Это тоже своего рода вечность, но «вечность» эта ущербна, убога, конечна, потому каждое настоящее, подлинное движение Ивана, движение его души, его сердца, его мысли даёт разрушительные последствия, прежде всего – для него самого. Даже в подлинном движении, в «осанне» Иван обречён «пересолить», как и его герой-философ из легенды, которую, смеясь, напомнит ему Чорт. Это и есть Ложь, это и есть мертвящая суть и гнилая сердцевина лжепророчествующего, его гибель в рождении.

Но что же – Алексей?

О, пред тобою, Читатель, не только и не столько зритель разыгрываемого действа, сколько прилежный, на лету схватывающий науку мертвящей жизни ученик! Поначалу этот мальчик, не искушонный в общении с противным полом, да к тому же со столь «страшными» женщинами, лишь наблюдает да знай изумляется мастерству перевоплощения, лицедейства, демонстрируемого, в первую голову, Верховцевой: «Именно в один миг произошла в ней удивительная перемена, чрезвычайно изумившая Алешу: вместо плакавшей сейчас в каком-то надрыве своего чувства бедной оскорбленной девушки явилась вдруг женщина, совершенно владеющая собой и даже чем-то чрезвычайно довольная, точно вдруг чему-то обрадовавшаяся» (173;14). Следующая фаза – «горестное озарение», в котором во всей полноте проявляется та же мечтательная, что и у всех прочих участников сцены, любовь. Слушайте, что лепечет Алексей, «как будто полетев с крыши»: «позовите сейчас Дмитрия, <...> и пусть он придет сюда и <...> соединит ваши руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только, что его любите... а мучите потому, что Дмитрия надрывом любите... внеправду любите... потому что уверили себя так» (175;14). Бедный мальчик! Сечас он получит от злобно скривившейся Катерины Ивановны чин «маленького юродивого». Получит, но всё ещё станет восклицать, в этом своём «полёте с крыши», судить себя, что «виноват», судить Ивана, что тот «говорил злобно, нехорошо», «несправедливо». Заметьте, как точно характеризует г-н Рассказчик состояние Алёши в этот момент: «Алеша восклицал как полоумный» (176;14).

Что ж, потрясение, и вправду, великое, для мальчишки – великое, но каков результат: поло- или полуумие – шаг на дороге, по которой, не сдвигаясь с точки, недвижно бредёт брат Иван, дороге в безумие, дороге игралища и посмешища лукавого духа.

Но вот и утешительный приз, награда – аплодисман, как прежде говорили, от г-жи Хохлаковой: «Вы ничего не наделали, вы действовали прелестно, как ангел» (176;14). Чуть позже эта похвала будет повторена (у Достоевского удвоение, двукратное повторение – знак присутствия лжи, беса). Но не это главное, не эта награда – главная. Катерина Ивановна выходит в другую комнату, но и тотчас же возвращается: «В руках ее были два радужные кредитные билеты» (176;14).

Решилось: Алёша избран стать орудием любове-ненависти, мести и унижения слабого через уничтожение слабейшего, пребывающего «с несчастным семейством больных детей и жены, сумасшедшей» в страшной нищете. Его призвали к служению. Зосима звал, наставлял – мальчик шелохнулся, но не шагнул, а здесь, господа, здесь – совершенно иного розлива дело! Предлог – «просто сочувствие, желание помочь, от меня, от меня, от невесты Дмитрия Федоровича, а не от него самого» [Выделение моё. - Л.] (177;14). Напутствие: «деликатно, осторожно – именно как только вы один сумеете сделать (Алеша покраснел) – суметь отдать <...> это вспоможение <...>. Он, наверно примет... то есть уговорить его принять» (177;14).

Предлог лжив и коварен, цинично полураскрыт, но напутствие есть похвала, аплодисман, награда; и подвиг-то, на который зовёт Верховцева, по видимости благороден и, главное, скор. Мальчик Алёша краснеет и берёт деньги. Он уже на «хрустальной дороге».

«За что вы в ангелы попали?» (178;14) – спросит Алёшу Lise. И вправду, Читатель, - за что?

Подпись производителя на этикетке: «Ликушин недельной выдержки», буль.

 

* Святитель Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. Мн., 2003. С.585-586.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** В переводе В.Жуковского последние строки «Перчатки» Ф.Шиллера прочитываются так: «В лицо перчатку ей // Он бросил и сказал: “Не требую награды!”». Стихотворение весьма примечательно в контексте «Братьев» и, разумеется, так же, как и всё прочее в романе, «русскими критиками» не прочтено. Сюжет: некий король даёт кровавое представление в духе древнеримских игрищ, на арену выпускается лев, за ним – тигр, следом – пара барсов; с барсами тигр разделывается «одним ударом», но между собою лютые звери отказываются вступить в схватку. Тогда некая дама бросает на арену перчатку и, взывая к любви рыцаря Делоржа, предлагает ему поднять залог любви. Рыцарь идёт к зверям, подымает перчатку, возвращается невредимым и холодно отказывается от награды. Всего-то – пустячок-с! Вопрос: кто ходил к зверям?

**** Тема театра в «Братьях Карамазовых» по сей день остаётся вне поля зрения «русских критиков». А ведь она дорогого стóит, ох как стóит ещё, дамы мои и мои господа!

 

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • ДОЛИНа ЦАРей

    В ком фанатизм способен на смиренье, На том печать избранья и служенья. Ап.Григорьев «Настоящая роскошь и…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments

  • ДОЛИНа ЦАРей

    В ком фанатизм способен на смиренье, На том печать избранья и служенья. Ап.Григорьев «Настоящая роскошь и…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…