likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

ГуЛяй ВОлЯ

Пропищать под половицей –

это, я вам скажу, тот ещё подвиг!

В деревне у меня дом – три круга пешком, а верхами даль, как по лесу до лампочки, к дому – баня, социокультурный мiропуп, и гараж, как жилище железной машинерии с курьим мозгом. О доме потом, о гараже – нечего, а о бане теперь расскажу.



В бане троица без туги поживает: банник, по имени Баник, банная баушка, прозвищем Бауля, и рыжий кот, навечно без пяти минут пяти лет от роду, фамилией Муха. Баня не маленькая, в два этажа с парадной лествицей об окно в закат, и всем в бане места довольно – и мне, и гостям моим, и, главное, банным аборигенам.

Ну, про Муху я главную портретную черту выдал – рыж кот и молод, любознателен и шкодлив, но добрейшей души существо с посеребрёнными Баником усами, и живого весу в нём (без счёту серебра) к весне набирается аж до трёх десятков английских фунтов.

Баник и Бауля, эти на иной манер. Баник чоренький, кучерявенький, губа лиловая, глазок агат навыкате, тонок, проворен, словом – жидок-шмыга иль арапчонок, à la нашевсёлость кисти художника Кипренского. Бауля, та розова, бела, кругла, мягка и с ленцою, ой капризна. Росточком оба в самый раз под лавку. Голоски: Баник пискля-фистулка, бляха-медяк екатерининских времян, показушно драенный – гра-гла-гня; у Бауленьки – колокольчик-серебро чернобурое из лисьей дохи, издаля, издаля, осыпью изморозной: тинь-тинь-тон-н...

Баник в библиотечных антресолях на второй от полу полке в гостевом книжном шкапе днёвку себе устроил, подушку с дивана приволок, колпак банный и валяную варежку, а журналы толстомундирные, что прежде на том месте помещались, в рощицу за банькой депортировал, по берёзам-осинам на ветках развесил – пускай, мол, белки да сороки просвещаются, в доме всё одно никому это гм-гм не интересно.

Бауля по верхам не любительница лазать, угнездилась в кладовке за дверкой, под лествицей, а дверка на нутряной медной щеколде, и чтоб попасть туда, изволь, милок, стучись условным постуком. Что там? Пожелтелые-поблекшие от времени тюли, оборки, канвы и обрези, бисера-пугвицы, груды всякого хлама, в татароречье – «бардак», обрывки-шматки и фиг знает что ещё, а главное – копилки, «грех ради наших сущия». Бауля от гостей моих те копилки в подарок без поклона принимает, любого количества-качества, но непременно полные доверху. Приедь гость с пустыми руками, так Бауля в ночь физию ему печной сажей вымажет и крантики водяные, все как один по банному домине, насмерть закрутит: ступай к городу мыться, милок, ан не твой сей чертог, за покой не уплочено!..

(Ну, выкручиваюсь, конечно, - колодезь на дворе с хлябь-водой под завязку, но, согласитесь – неловко и хлопотно чистое-то вымогательство терпеть. А что делать? Хоть и бесенявые, а всё ж как родные...)

Кот Муха поначалу жил везде и всюду, иной раз Баника с полки теснил, Баулю в сурьмяной кладовке усом щекотал, но после как-то враз, по домашнему житью, остепенился. Теперь Муха, если спит или дремлет, то в насиженном моём кресле супротив печки-камина, с поглядкою: горят там невидальные рукописи (о чём с вечера гости трындели), или просто берёзовые чурочки? А если Муха не дремлет и не спит, так ищи его в ближнем лесу: ёжиковы лишние иголки на носопырку розовую подсобрать, гадюк, глядя на предзимье, в клубки поуютней свернуть, грибы-рыжики, белкам на гневливый цок, баловством понадкусывать, на чорном секаче от рябой берёзы до рыжей сосны прокатиться, каурого оленя Дашку по рогам рябиновыми кистями, на манер ёлки, обвесить, линялого зайца пред галками на смех поднять... – забот полон рот, чего уж.

А я не сплю: некогда под солнцем спать. И под луной – куды? Из одного угла: «Гра-гла-гня!», из другого: «Тинь-тон-н...», из третьего и отовсюду: «Мурр-гламурр!»

Хозяйство присмотру требует. Ну: то Баник вилы из сарайки утащит, и давай ими по дворовому пруду непрочитываемые письмена разводить, водяным чертям рога на загадках обламывать; то Бауля с безвинных соседей все их болячки как рукой поснимает: те охают по привычке, а ничего не болит; переполох, докторам названивают, в редакциях пороги бьют, из поднаучной жизни в чудесатую на пятой скорости с места без тормозов высвистывают, точно на «скорой помощи»...

Выйду из ворот, ручкой страдальцам помашу – раз-два, и снова на двор беги: кот Муха осиное гнездо разворошил, и ну – чесать проповедь, о вреде ядоносных жал в насекомом организме, – на ночь глядя, когда и размедовая сказка в пересол. Чем несчастным жужжаликам из-под потешного котехизатора спастись? Они ко мне, хóром – жаловаться, а у меня гости, а у меня то да сё, шестое-седьмое и тридесятое...

Где ж тут поспишь-то, а!

Спать – Бога не уважать, а Бога уважить – с клириком бы попузастей, а значит подобрей, позадушевней, домашней, райского постава клюковкой до чортиков, по распарке, назюзиться – уговорить: Баника, Баулю и с ними кота Муху во мне, конечном грешнике, обезвредить, то есть легальность наважденья хоть на дурачка, но как бы оффицьяльно проштампелевать. Дескать, живность кой-какая за окаянным (за мной то есть) водится, а греха (большого) как бы нет.

Шлёп-чпок: гуляй младенчиком, голышок!

Но и то: оно, кажется, неприлично, дамоспода не мои, - человеку верующему сказки чертенявые не то что сочинять, а и самому в них чуть не бесштанно геройствовать?* Разве не «христианским, высшим воспитаньем должен воспитаться теперь поэт», как считал Гоголь периода «Выбранных мест из переписки с друзьями»? Или – правда таки, как твердят лучшие из прошлых и нынешних наших феатральных лицедеев, - в «бесстыдстве таланта»? Но тогда солнце-Пушкин, с его «правилом приличий», есть почти ничто, голенькое nihil!.. И вот я думаю – крепко, да без-сильно: надо ли быть, при этаких данностях, твёрдым, аки очерствевший до пустынных окаменелостей хлеб, или – размягчиться, навроде плавимого пламенем свечного воска? Быть домом, или искать – себе – дóма? Или то и другое, вместе? Ибо сказано: «Но Вышний не в рукотворённых церквах живёт...» (Деян. 7, 48)**.

Впрочем, много ещё чего разного да неподъёмного на ум понасказано в «святых» наших книжках – теряюсь выразить, до чего иной раз и без фантазии бывает светло и сказошно...

* Ср.: «... исполнитель превращает себя в жизненно-прозаическое лицо (персонажа), которое в границах фабульной действительности может осуществляться как телесное (“предчеловеческое”) существо. Человеческого статуса он достигает в качестве воображающего, т. е. как тот, кто воображает себя в кого-либо и его онтологический контекст. Обычный способ достижения такого состояния – высказывание. Высказываясь о ком-либо, фабульный персонаж воображает себя в это лицо (существо, предмет, событие...) и его действительность, которая, таким образом, становится вторичной фабульной действительностью. Фабульный персонаж становится драматическим героем, и его бытие осуществляется в сфере бытия исполнителя». - В.В. Фёдоров. Значение отрицательной ценности у Пушкина и Гоголя («Скупой рыцарь» и «Мёртвые души») // Гоголь и Пушкин: Четвёртые Гоголевские чтения: Сб. докладов. М., 2005. С. 313.

** Цит. по: Откровенные рассказы странника духовному своему отцу. Св.-Троицкая Сергиева лавра. 1997. С. 276.


Subscribe

  • СМеЩеНиЕ

    Прочитываю, у Ю.Лотмана: « Распечатывание полицией писем с целью политического надзора было в России в ходу со времени Екатерины II (ввёл его…

  • КАТеГОРиЯ ДыРКи

    Не далее как вчера задавался я вопрошанием: как можно быть в Пушкине – уверенным? По мне, вопрос – риторическая, "дырявая"…

  • ИсПЫТаНИЕ ЖаНРОМ

    Выводя Аристотеля на авансцену устроенной Пушкиным «храмовой» интермедии с «проповедью» во увещевание бездельных да пьющих…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments

  • СМеЩеНиЕ

    Прочитываю, у Ю.Лотмана: « Распечатывание полицией писем с целью политического надзора было в России в ходу со времени Екатерины II (ввёл его…

  • КАТеГОРиЯ ДыРКи

    Не далее как вчера задавался я вопрошанием: как можно быть в Пушкине – уверенным? По мне, вопрос – риторическая, "дырявая"…

  • ИсПЫТаНИЕ ЖаНРОМ

    Выводя Аристотеля на авансцену устроенной Пушкиным «храмовой» интермедии с «проповедью» во увещевание бездельных да пьющих…