?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

December 6th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
07:23 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

Bonus tracks. 1. Ослушник.

 

В современном достоевсковедении налицо системный кризис, даже беглый осмотр рядов даёт картину удручающую: бестолковщина, безыдейность, скудость перманентно деградирующей мысли, псевдоправославное, сектаторское суесловие, постмодерновое мелкотемье, начётничество, в выразительных средствах – безъязыкость как следствие отмирающей культуры слова; результат – читатель бежит самого имени Достоевского: круг замкнулся. Все наличествующие на сей день попытки осмыслить «Братьев Карамазовых», тем более носящие заголовком флагманское «Поэтика», есть не более чем сухо вымученные и плохо усвояемые дискретности; общего видения нет, в перспективе не предвидится, куда ни кинь – гиль и гнильё; однако, глянешь на книжную полку – ахнешь: флот! Гордый, фантастический, сказочный флот имени Гарун-аль-Рашида, багдадский вор ему в помощь! Флот тех ещё безоглядных, бездарных вралей, вовсе и не думающих тосковать о каком-то там «реализме».

Конечно, «флот ахеян» этот – мираж, иллюзия: стоит приглядеться, сфокусироваться, оснастить глаз различительным стклом подозрительной трубы, как вся эта бумажно-ахинейная армада с тысячью гордо вьющихся вымпелов окажется тем что она есть на самом деле – жалчайшим скопищем утлых, шарахающихся с волны на волну, потерявших вёсла, рули и мачты лодчонок, окосевших в ловле перемен идеологического ветра баркасов, обородатевших по подгнившим днищам начётничества тихомерных фелук. Достаточно одного уверенного залпа, чтобы вся эта мелкоплавающая, но глубокосидящая «сволочь» разбежалась и расползлась по переулкам мёртвых, музейно-академических гаванек и навеки осталась там – перегнивать, мерно ударяясь выпуклостями заголовков о замшелые сваи заброшенных причалов забвения: и р-раз и два, скрип-скраб-снурре...

И лишь истерически-бабьи всхлипывания прибойной волны под архивной стенкой да крысиная возня копателей каменеющих древностей будут оживлять это кладбище великолепной некогда империи Ограждённых Слепотой.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Не мир принёс им дурилка Ликушин, но меч – картонный, разумеется, йохо-хо, а вы-то, признайтесь, подумали!..

От начала времён известно: нет ничего более чреватого войной и опаснее для мiра, чем исполненные мира тихие заводи. Кротость и смирение внешне наблюдаемой картины – искусная драпировка, наброшенная ловкой рукою мастера на бурлящие страстями бездны. Но мiр «обманываться рад», по слову Поэта, обманываться – лгать не столько себе, своему ничтожеству, сколько – в меру и степень различия – своему Творцу.

Первым уроком первого дня Алексея Карамазова в мiру стал поединок одна другой «страшнее» женщин – звероангелов, «невест» братца Митеньки, подгаданный и устроенный под Алексея, персонально для Алексея – единственного зрителя в этом древнеримском цирке «времён упадка». Русскому мальчику блестяще преподан урок лицемерия, мести, злобы, мечтательной любвове-ненависти. Победительницей из поединка вышла «инфернальница», «царица всех инфернальниц, каких можно только вообразить на свете», «тигр» Грушенька Светлова: она покидает поле битвы под угрозы обессилевшей «колдуньи» Катеньки, мечтательно пугающей «эшафотом», «кнутом», «палачом», уходит, торжествуя и искушая напоследок «послушника», мальчишку: «Алеша, милый, проводи-ка меня! <...> Милый Алешенька, проводи! Я тебе дорогой хорошенькое-хорошенькое одно словцо скажу! Я это для тебя, Алешенька, сцену проделала. Проводи, голубчик, после понравится» (140;14)*. Эти лукавые, насмешливо-зовущие грушенькины слова – точно эхо только что, после домашнего скандала с побоями произнесённых слов Фёдора Павловича: «зайди ты ко мне завтра наверно поутру <...>. Я тебе завтра словечко такое скажу; <...> Прощай, ангел, давеча ты за меня заступился, век не забуду. Я тебе одно словечко завтра скажу...» (131;14).

Эти «словцо» и «словечко», Читатель, - одно и то же слово без прописи, из одних горьких уст выговариваемое человеку и человечеству уже давно, на время написания «Братьев» восемнадцать столетий кряду, а по Библейскому счёту (от Иова, положим), так и того более; это, одно-единственное, на разные лады выговариваемое слово – «соблазн» исходит от того самого могучего духа, который и Ивану Фёдоровичу уже шепчет, да и нашепчет ещё, окончательно с ним совокупившись в любове-ненависти. Это словечко – «соблазн», в котором вслушивающийся в него, принимающий его слышит и видит всё, что ему угодливо подскажет воображение – любую, на выбор, мечту, надежду, иллюзию, мимолётность, мираж. Вот, русский мальчик Алексей Фёдорович предпочитает услышать в «словечке» отцовском мечту о несбываемом, во что сам не верит, отказывается верить – что отец даст Мите денег, в последний раз даст, убоявшись Бога и сыновьего пред Ним проклятия, - тщета.

Конечно, Алексей послушно, на другое же утро потащится за этим словечком к отцу, потащится, чтобы получить именно то, что составляет содержание этого словечка, этого посула – крушение надежды, обман, ложь. Но и в этом разочаровании, как ни странно, может быть, покажется кому – тоже возможность спасения для него таилась: заглянуть себе в душу, увидеть искажонное, низведённое из «ликов» в личины (человек ведь – подобие Божие) лицо своё... Нет, не увидел, отвернулся.

На третий день он, Алексей, послушно поплетётся на ракитинском поводке к «инфернальнице», к «тигру» – за «словцом», т.е. жрать колбасу и пить водку (заменённую шампанским вином) с уязвляющей грешную плоть «ужасной женщиной», звероангелом, с подобием, подделкой идеала красоты. К «венерке» поплетётся-то!

«Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне на коленках у тебя посидеть, не осердишься?» (315;14); «Проглочу <...> всего и смеяться буду» (320;14).

Напомню (будто ненароком) характеристику Аграфены Александровны от г-на Рассказчика: «под конец многие прозвали ее сущею жидовкой» (311; 14)...

О, конечно же, каждому из персонажей Автор позволяет сделать свой выбор, протягивая по «луковке», но даже единожды принявший возможность спасения вовсе не окончательно спасён – не стоит обманываться, Читатель. Здесь – банально-важное: Достоевский не мажет персонажей одной краской, не выстругивает чурбанов-идееносителей. Упрощенческое, что, дескать, «у Достоевского не люди произносят диалоги, а сами идеи сшибаются» – столь же лживо и одномерно, как наука, окончательно освободившаяся от метафизического начала. Не стоит путать и покаяния как следствия греха с некими, пускай и очень яркими, выпуклыми, поражающими читательское воображение этическими жестами, исправляющими эти моральные упущения (припомните митино, пренебрежительное: «Это что такое эфика?» (27;15). Достоевский «следует христианским путём», по верному слову Бердяева, христианство Достоевского «не историческое, а апокалипсическое», персонажи его – все, а не один только Иван Фёдорович – волею Автора решают «проклятые вопросы» веры и неверия. Известно: вне веры греха как бы не существует; вне веры как раз и действует, суррогатом покаяния, эфика. Эфика русского нигилиста и эфика китайского мандарина, эфика пресыщенного богача и эфика нищего студента. Поскольку всякий грех – восстание на Бога, в отсутствие покаяния восстание это растёт, ширится. «Сузить» человека, - возвращаясь к митенькиной фразе, - не значит ли привести, вернуть его к покаянию, к Богу, к истинной «обширности», к «широте» – такая «неэвклидовость», такой «парадокс». Вне Бога, в отречении, в грехе, в падении «широта» человека может означать совокупление его с сатаною, с необуздываемым волением, с бунтом. Не случайно на Руси бунтовщиков, восстававших на Царя («следовательно» – на Бога) объявляли антихристами, анафематствовали им, не случайно бунтовщики кичились широтою, размахом, удалью...

Нет, никуда не деться тебе, Читатель, от «жесткой черточки», промелькнувшей в усмешке грушенькиной: «А ведь, может, еще и не простила» (322;14). Напрямую – сказано это о полячишке, об «офицере», но и о «третьеводнишнем», о Катеньке Верховцевой также, и, главное – о себе. Нет там покаяния, голая эфика одна, и заклинания алёшины, дескать «и другая, обиженная третьего дня, и та пусть простит ее!» (321;14), тоже та самая эфика, жест, беспомощный и беспощадный. Как на театре – мечта. Вся-то алёшкина «непассивная» и «деятельная» любовь – голая мечта.

Напомню: Алёша приходит в дом Верховцевой по её записке; записку Алёше передала Lise – в самый раз перед проповедью Зосимы о необходимости различать истинно деятельную любовь от любви мечтательной; на выходе из верховцевского, «дарового», богатого дома, вдогонку, он получает другую записку – «письмецо от госпожи Хохлаковой», именно от младшей г-жи Хохлаковой, от той же Lise. Этот «маленький розовый конвертик» «послушник» вскроет и прочтёт в скиту, к ночи, на сон грядущий; в нём окажется «любовное письмо», и Алёша, прочтя его, «тихо, сладко засмеялся» (147;14); вдруг смех этот показался ему греховным, но «мгновение спустя он опять рассмеялся так же тихо и так же счастливо» [Выделение моё. - Л.] (147;14). «Смятение души его вдруг прошло» (147;14), и Алексей наконец начал молиться. Слушаем:

«Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их, несчастных и бурных, и направь. У тебя пути: ими же веси путями спаси их. Ты любовь, ты всем пошлешь и радость!» [Выделение моё. - Л.] (147;14).

Хорошо, конечно, но не следовало ли, по Зосиме: «Подымутся беси, молитву читай» (71;14)? Иную, надо полагать, молитву...**

И ведь мелькнуло ему, по возвращении из города, из мiра, на входе в келью старца: «Зачем, зачем он выходил, зачем тот послал его “в мир”? Здесь тишина, здесь святыня, а там – смущенье, там мрак, в котором сразу потеряешься и заблудишься...» (144;14).

Но смущенье это мимолётно, да и заблудился в своём ослушании Алексей уже давно, далеко забрести успел. Г-н Рассказчик именно с этого места вдруг начинает пространный рассказ о «некоторых из братии», лгущих на исповеди, о «многих», которые «тяготятся ходить к старцу, а приходят поневоле, потому что все идут» (145;14). «Алеша знал, что это действительно иногда так происходило» (145;14), - утверждает г-н Рассказчик осведомлённость героя о беспорядке, об укоренившемся в монастыре грехе. Утверждает, и переходит к обязанности подвизающихся приносить старцу получаемые ими от родных письма, «чтоб он распечатывал их прежде получателей» (145;14). Итог этого рассказа уничтожителен – и для всё более и более выясняющегося героя, и для соблазнившихся «иноком в мiру» «русских критиков»:

«Предполагалось, разумеется, что всё это должно совершаться свободно и искренно, от всей души, во имя вольного смирения и спасительного назидания, но на деле, как оказывалось, происходило иногда и весьма неискренно, а, напротив, выделанно и фальшиво. Но старшие и опытнейшие из братии стояли на своем, рассуждая, что “кто искренно вошел в эти стены, чтобы спастись, для тех все эти послушания и подвиги принесут им великую пользу; кто же, напротив, тяготится и ропщет, тот всё равно как бы и не инок и напрасно только пришел в монастырь, такому место в миру. От греха же и от диавола не только в миру, но и во храме не убережешься...”» [Выделение моё. - Л.] (145;14).

Но ведь было же, было же мгновение, была минутка, было совершенно иное слово, словечко, словцо сказано Алексею! Вот, отец Паисий, благословив его, возвратившегося из города, говорит об опочившем старце и назидает: «Любовно о тебе вспоминал, с заботой, смыслишь ли ты, чего удостоился? Только как же это определил он тебе пока быть срок в миру? Значит, предвидит нечто в судьбе твоей! Пойми, Алексей, что если и возвратишься в мир, то как бы на возложенное на тя послушание старцем твоим, а не на суетное легкомыслие и не на мирское веселие...» [Выделение моё. - Л.] (145;14). Вот она, истинная минутка, вот оно, праведное слово, вот она, открывающаяся русскому мальчику тропка! И слово, кажется, понято и принято: «Сердце его загорелось любовью, и он горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в городе, даже забыть о том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил выше всех на свете. Он прошел в спаленку старца, стал на колени и поклонился спящему до земли» (145-146;14). И больше – «перед сном он бросился на колени и долго молился» (146;14). Но о чём Алёша молит Бога ?

«В горячей молитве своей он не просил бога разъяснить ему смущение его, а лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда посещавшего его душу после хвалы и славы богу, в которых и состояла обыкновенно вся на сон грядущий молитва его» [Выделение моё. - Л.] (146;14).

Вот сейчас, на этом заблуждении героя-ослушника, и обнаруживается тот самый «маленький розовый конвертик» с любовным письмом – утаённый, в тайне распечатанный, соблазна, греха, отречения исполненный.

На том и закончился первый день и первый выход в «мiр» Алексея Карамазова. Ночью ему приснилась сцена у «колдуньи» Катерины Ивановны – та самая, с соблазнительным «тигром» Грушенькою, с торжеством «инфернальницы» и, «полупроснувшись на рассвете, он вдруг, вероятно отвечая своему сновидению, произнес: “Надрыв, надрыв!”» [Выделение моё. - Л.] (170;14).

Той банальнейшей истины, что в множестве романных «надрывов» этот «надрыв» имеет отношение к самому Алёше, «русские критики» так и не смогли – за всё время своего служения имени Достоевского – постичь.

Команда нашевсёлого Пушкина: «Всё – утопить».

Ликушин: «Сейчас!»

Грохот залпа, обломки и поверхностно-плывучая дрянь «учёного достоевизма». Пущай себе плавают, до восьмого дня (ещё недельку).

 

Оттиск на красном сургуче: Весёлый Рейдер Ликушин, гроза 33-х морей и трёх (как minimum) океанов.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Вот как по аналогичному, что называется, случаю, высказался иеромонах Пётр (Серёгин): «Иногда бывает так, что человек во время молитвенного правила стоит и перебирает слова заученных молитв, а в это время в его ум вырываются разные посторонние мысли о житейских делах и планах, воспоминания и заботы увлекают за собой сердце (чувство), и вместо молитвы он оказывается за занятием не только пустым, но и греховным. Конечно, это не молитва, а лицемерное празднословие перед Богом. Это бывает от малодушного, неполного, неискреннего обращения к Богу» [Выделение моё. - Л.]. - Великие старцы двадцатого столетия. М., 2008. С. 471.

 

 

 

 


(8 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:lubitel166b
Date:December 7th, 2008 08:23 am (UTC)
(Link)
вот все читаю, и все думаю, думаю, сопоставляю с другими открытыми,а написать вот по поводу прочтенного нет сил, потому что написанная мысль теряет свое значение вмиг,потому жду продолжения и всегда с интересом слежу за следствием-разбирательством :)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 16th, 2008 03:28 pm (UTC)
(Link)
А вот и я наконец. Тютчева люблю, но с формулой он перебрал: самому надо было в исихию подаваться - по формуле-то. Так что: мысль живёт и побеждает. На том человек стоит.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:December 16th, 2008 08:49 pm (UTC)
(Link)
апологетам второй сигнальной системы - ни Достоевский, ни Тютчев не по зубам)))
а ты читал "двадцатилетний опыт изучения собак"?
[User Picture]
From:vladizor
Date:April 1st, 2009 04:44 pm (UTC)

Категорично

(Link)
Я вот вас не понимаю: вы что и правда думаете, что Достоевского прям нужно так вот изучать? По моему, он нужен совершенно для другого. Ведь это почти единственный, кого читаешь - и душа радуется (извиняюсь за штамп), людей заново познаёшь. И не говорите мне, что это псевдоправославие, потому что это - моя жизнь. Моя и некоторых других людей - я знаю.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 1st, 2009 05:31 pm (UTC)

Re: Категорично

(Link)
Достоевского изучают уже 130 лет. "Прям так вот". Если это находится за рамками Вашей жизни, считайте что Вам или повезло или нет. Вы вправе иметь своё мнение. И не говорите мне, что Вы православнее меня - это моя жизнь. Моя и некоторых других людей - я знаю.
[User Picture]
From:vladizor
Date:April 1st, 2009 05:43 pm (UTC)

Re: Категорично

(Link)
Да поймите, мне всё это тоже интересно читать, то что вы тут пишете и другие всякие исследования и трактовки - расширяет горизонт. Так что это не за рамками моей жизни, я не какой-то оголтелый субъективист и не считаю себя православнее, душевней, заумней кого бы то ни было. Просто заметьте - вы тоже в своём тексте сперва опровергаете всё уже написанное прежде, чтобы затем выстроить свою логику. Это в принципе нормально, в этом нет ничего зазорного. Надо будет прочесть все ваши заметки про Фёдора Михайловича - занятно всё же. Кстати, в своё время мне очень понравились различные записки Розанова - в том числе о Достоевском. Это конечно не исследование, но многое выражено очень точно, очень лаконично и правильно с моей точки зрения.

Извините, если чем обидел, просто я вобще такой дурак)) С 1 апреля вас!
[User Picture]
From:likushin
Date:April 1st, 2009 06:13 pm (UTC)

Re: Категорично

(Link)
Прошу извинить, если Вас в свою очередь задел. Замнём сумятицу первой минуты.)
Дело в том, что до того, как взяться за опровержение "всего написанного прежде", я это прежде написанное под лупой энное время ковырял, но, конечно же, это остаётся de facto за текстом. Второе: я отвергаю не "всё" прежде написанное, огульно, чохом, а лишь ту часть прежденаписанного, которая представляется а)неверным истолкованием текста; б)является камнем преткновения для получения цельного взгляда на этот роман (такого за 130 лет не возникло, не сформировалось, напротив, разные концепции, будучи внешне сходными, побивают одна другую, даже внутри каждой из них перелом на переломе, натяжка на натяжке, допущение на допущении).
Но что самое поразительное - сумбур разночтений прячут под покрывальцем "читательского восприятия": дескать, субъективное (или "душевное") прочтение романа даёт на выходе Достоевского, истинного Достоевского. Сколько таких "Достоевских" среди нас, сколько их вещает с кафедры...
Розанова я люблю и уважаю, неплохо знаю и время от времени возвращаюсь к нему, что, однако, не мешает критиковать его "Поэму о Великом инквизиторе"...
Прошу извинить многословность. И Вас с праздником. Но дурак и шут балаганный - мой титул, я им похваляюсь здесь чуть не в каждой главке.)
Если решитесь читать (да Вы уже решились), надеюсь, не пожалеете. Народ тут подобрался очень интересный, разный и, главное, ДУМАЮЩИЙ. Отношения выстроились вполне, как представляется мне, уважительные, так что...
[User Picture]
From:avril_5
Date:March 14th, 2011 10:02 am (UTC)
(Link)
Зря Вы так о конвертике розовом. Это мило и искренно. И реакция Алёшина на него - как раз возвращение к самому себе. Молодому, слабому, не святому, любящему жизнь. И эта минута искренности при чтении (скорее после прочтения)Лизиного послания лучше, честнее, полезнее его возвышенных горячих молитв. Если бы он прочел письмецо в конверте и отшвырнул, перекрестившись троекратно "Чур, меня!" или стал бы развивать теорию глупую, отповедь мысленную Лизе писать, то это было бы не по-человечески и даже не по-христиански. Здесь момент совпадения душевного и действительного. Раз так - гармония, покой. Ненадолго, конечно, ибо человеческое. Это всё очень-очень понятно.
Возможно, я наивно трактую этот эпизод, забывая о поврежденности Алёшиной, Лизиной. Но в том-то и дело, что здесь я её не вижу.
Да, вы пишите - раз послушник, то все письма, помыслы - старцу. Но почему нельзя допустить, что своеволие Алёшино - исключение по взаимному согласию. Ведь старец не требует от него полного исповедания. А мог бы, и если уж на то пошло - должен. Да, о. Зосима и так всё видит. Но для помощи в спасении души Алёшиной разве не должен был он "руководить"?
Это ведь как с детьми. Любовь любовью, но надо и объяснять, и требовать.
И пусть в старце не было строгости особой, но однако на нём монастырь держался.



> Go to Top
LiveJournal.com