likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

Bonus tracks. 1. Ослушник.

 

В современном достоевсковедении налицо системный кризис, даже беглый осмотр рядов даёт картину удручающую: бестолковщина, безыдейность, скудость перманентно деградирующей мысли, псевдоправославное, сектаторское суесловие, постмодерновое мелкотемье, начётничество, в выразительных средствах – безъязыкость как следствие отмирающей культуры слова; результат – читатель бежит самого имени Достоевского: круг замкнулся. Все наличествующие на сей день попытки осмыслить «Братьев Карамазовых», тем более носящие заголовком флагманское «Поэтика», есть не более чем сухо вымученные и плохо усвояемые дискретности; общего видения нет, в перспективе не предвидится, куда ни кинь – гиль и гнильё; однако, глянешь на книжную полку – ахнешь: флот! Гордый, фантастический, сказочный флот имени Гарун-аль-Рашида, багдадский вор ему в помощь! Флот тех ещё безоглядных, бездарных вралей, вовсе и не думающих тосковать о каком-то там «реализме».

Конечно, «флот ахеян» этот – мираж, иллюзия: стоит приглядеться, сфокусироваться, оснастить глаз различительным стклом подозрительной трубы, как вся эта бумажно-ахинейная армада с тысячью гордо вьющихся вымпелов окажется тем что она есть на самом деле – жалчайшим скопищем утлых, шарахающихся с волны на волну, потерявших вёсла, рули и мачты лодчонок, окосевших в ловле перемен идеологического ветра баркасов, обородатевших по подгнившим днищам начётничества тихомерных фелук. Достаточно одного уверенного залпа, чтобы вся эта мелкоплавающая, но глубокосидящая «сволочь» разбежалась и расползлась по переулкам мёртвых, музейно-академических гаванек и навеки осталась там – перегнивать, мерно ударяясь выпуклостями заголовков о замшелые сваи заброшенных причалов забвения: и р-раз и два, скрип-скраб-снурре...

И лишь истерически-бабьи всхлипывания прибойной волны под архивной стенкой да крысиная возня копателей каменеющих древностей будут оживлять это кладбище великолепной некогда империи Ограждённых Слепотой.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Не мир принёс им дурилка Ликушин, но меч – картонный, разумеется, йохо-хо, а вы-то, признайтесь, подумали!..

От начала времён известно: нет ничего более чреватого войной и опаснее для мiра, чем исполненные мира тихие заводи. Кротость и смирение внешне наблюдаемой картины – искусная драпировка, наброшенная ловкой рукою мастера на бурлящие страстями бездны. Но мiр «обманываться рад», по слову Поэта, обманываться – лгать не столько себе, своему ничтожеству, сколько – в меру и степень различия – своему Творцу.

Первым уроком первого дня Алексея Карамазова в мiру стал поединок одна другой «страшнее» женщин – звероангелов, «невест» братца Митеньки, подгаданный и устроенный под Алексея, персонально для Алексея – единственного зрителя в этом древнеримском цирке «времён упадка». Русскому мальчику блестяще преподан урок лицемерия, мести, злобы, мечтательной любвове-ненависти. Победительницей из поединка вышла «инфернальница», «царица всех инфернальниц, каких можно только вообразить на свете», «тигр» Грушенька Светлова: она покидает поле битвы под угрозы обессилевшей «колдуньи» Катеньки, мечтательно пугающей «эшафотом», «кнутом», «палачом», уходит, торжествуя и искушая напоследок «послушника», мальчишку: «Алеша, милый, проводи-ка меня! <...> Милый Алешенька, проводи! Я тебе дорогой хорошенькое-хорошенькое одно словцо скажу! Я это для тебя, Алешенька, сцену проделала. Проводи, голубчик, после понравится» (140;14)*. Эти лукавые, насмешливо-зовущие грушенькины слова – точно эхо только что, после домашнего скандала с побоями произнесённых слов Фёдора Павловича: «зайди ты ко мне завтра наверно поутру <...>. Я тебе завтра словечко такое скажу; <...> Прощай, ангел, давеча ты за меня заступился, век не забуду. Я тебе одно словечко завтра скажу...» (131;14).

Эти «словцо» и «словечко», Читатель, - одно и то же слово без прописи, из одних горьких уст выговариваемое человеку и человечеству уже давно, на время написания «Братьев» восемнадцать столетий кряду, а по Библейскому счёту (от Иова, положим), так и того более; это, одно-единственное, на разные лады выговариваемое слово – «соблазн» исходит от того самого могучего духа, который и Ивану Фёдоровичу уже шепчет, да и нашепчет ещё, окончательно с ним совокупившись в любове-ненависти. Это словечко – «соблазн», в котором вслушивающийся в него, принимающий его слышит и видит всё, что ему угодливо подскажет воображение – любую, на выбор, мечту, надежду, иллюзию, мимолётность, мираж. Вот, русский мальчик Алексей Фёдорович предпочитает услышать в «словечке» отцовском мечту о несбываемом, во что сам не верит, отказывается верить – что отец даст Мите денег, в последний раз даст, убоявшись Бога и сыновьего пред Ним проклятия, - тщета.

Конечно, Алексей послушно, на другое же утро потащится за этим словечком к отцу, потащится, чтобы получить именно то, что составляет содержание этого словечка, этого посула – крушение надежды, обман, ложь. Но и в этом разочаровании, как ни странно, может быть, покажется кому – тоже возможность спасения для него таилась: заглянуть себе в душу, увидеть искажонное, низведённое из «ликов» в личины (человек ведь – подобие Божие) лицо своё... Нет, не увидел, отвернулся.

На третий день он, Алексей, послушно поплетётся на ракитинском поводке к «инфернальнице», к «тигру» – за «словцом», т.е. жрать колбасу и пить водку (заменённую шампанским вином) с уязвляющей грешную плоть «ужасной женщиной», звероангелом, с подобием, подделкой идеала красоты. К «венерке» поплетётся-то!

«Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне на коленках у тебя посидеть, не осердишься?» (315;14); «Проглочу <...> всего и смеяться буду» (320;14).

Напомню (будто ненароком) характеристику Аграфены Александровны от г-на Рассказчика: «под конец многие прозвали ее сущею жидовкой» (311; 14)...

О, конечно же, каждому из персонажей Автор позволяет сделать свой выбор, протягивая по «луковке», но даже единожды принявший возможность спасения вовсе не окончательно спасён – не стоит обманываться, Читатель. Здесь – банально-важное: Достоевский не мажет персонажей одной краской, не выстругивает чурбанов-идееносителей. Упрощенческое, что, дескать, «у Достоевского не люди произносят диалоги, а сами идеи сшибаются» – столь же лживо и одномерно, как наука, окончательно освободившаяся от метафизического начала. Не стоит путать и покаяния как следствия греха с некими, пускай и очень яркими, выпуклыми, поражающими читательское воображение этическими жестами, исправляющими эти моральные упущения (припомните митино, пренебрежительное: «Это что такое эфика?» (27;15). Достоевский «следует христианским путём», по верному слову Бердяева, христианство Достоевского «не историческое, а апокалипсическое», персонажи его – все, а не один только Иван Фёдорович – волею Автора решают «проклятые вопросы» веры и неверия. Известно: вне веры греха как бы не существует; вне веры как раз и действует, суррогатом покаяния, эфика. Эфика русского нигилиста и эфика китайского мандарина, эфика пресыщенного богача и эфика нищего студента. Поскольку всякий грех – восстание на Бога, в отсутствие покаяния восстание это растёт, ширится. «Сузить» человека, - возвращаясь к митенькиной фразе, - не значит ли привести, вернуть его к покаянию, к Богу, к истинной «обширности», к «широте» – такая «неэвклидовость», такой «парадокс». Вне Бога, в отречении, в грехе, в падении «широта» человека может означать совокупление его с сатаною, с необуздываемым волением, с бунтом. Не случайно на Руси бунтовщиков, восстававших на Царя («следовательно» – на Бога) объявляли антихристами, анафематствовали им, не случайно бунтовщики кичились широтою, размахом, удалью...

Нет, никуда не деться тебе, Читатель, от «жесткой черточки», промелькнувшей в усмешке грушенькиной: «А ведь, может, еще и не простила» (322;14). Напрямую – сказано это о полячишке, об «офицере», но и о «третьеводнишнем», о Катеньке Верховцевой также, и, главное – о себе. Нет там покаяния, голая эфика одна, и заклинания алёшины, дескать «и другая, обиженная третьего дня, и та пусть простит ее!» (321;14), тоже та самая эфика, жест, беспомощный и беспощадный. Как на театре – мечта. Вся-то алёшкина «непассивная» и «деятельная» любовь – голая мечта.

Напомню: Алёша приходит в дом Верховцевой по её записке; записку Алёше передала Lise – в самый раз перед проповедью Зосимы о необходимости различать истинно деятельную любовь от любви мечтательной; на выходе из верховцевского, «дарового», богатого дома, вдогонку, он получает другую записку – «письмецо от госпожи Хохлаковой», именно от младшей г-жи Хохлаковой, от той же Lise. Этот «маленький розовый конвертик» «послушник» вскроет и прочтёт в скиту, к ночи, на сон грядущий; в нём окажется «любовное письмо», и Алёша, прочтя его, «тихо, сладко засмеялся» (147;14); вдруг смех этот показался ему греховным, но «мгновение спустя он опять рассмеялся так же тихо и так же счастливо» [Выделение моё. - Л.] (147;14). «Смятение души его вдруг прошло» (147;14), и Алексей наконец начал молиться. Слушаем:

«Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их, несчастных и бурных, и направь. У тебя пути: ими же веси путями спаси их. Ты любовь, ты всем пошлешь и радость!» [Выделение моё. - Л.] (147;14).

Хорошо, конечно, но не следовало ли, по Зосиме: «Подымутся беси, молитву читай» (71;14)? Иную, надо полагать, молитву...**

И ведь мелькнуло ему, по возвращении из города, из мiра, на входе в келью старца: «Зачем, зачем он выходил, зачем тот послал его “в мир”? Здесь тишина, здесь святыня, а там – смущенье, там мрак, в котором сразу потеряешься и заблудишься...» (144;14).

Но смущенье это мимолётно, да и заблудился в своём ослушании Алексей уже давно, далеко забрести успел. Г-н Рассказчик именно с этого места вдруг начинает пространный рассказ о «некоторых из братии», лгущих на исповеди, о «многих», которые «тяготятся ходить к старцу, а приходят поневоле, потому что все идут» (145;14). «Алеша знал, что это действительно иногда так происходило» (145;14), - утверждает г-н Рассказчик осведомлённость героя о беспорядке, об укоренившемся в монастыре грехе. Утверждает, и переходит к обязанности подвизающихся приносить старцу получаемые ими от родных письма, «чтоб он распечатывал их прежде получателей» (145;14). Итог этого рассказа уничтожителен – и для всё более и более выясняющегося героя, и для соблазнившихся «иноком в мiру» «русских критиков»:

«Предполагалось, разумеется, что всё это должно совершаться свободно и искренно, от всей души, во имя вольного смирения и спасительного назидания, но на деле, как оказывалось, происходило иногда и весьма неискренно, а, напротив, выделанно и фальшиво. Но старшие и опытнейшие из братии стояли на своем, рассуждая, что “кто искренно вошел в эти стены, чтобы спастись, для тех все эти послушания и подвиги принесут им великую пользу; кто же, напротив, тяготится и ропщет, тот всё равно как бы и не инок и напрасно только пришел в монастырь, такому место в миру. От греха же и от диавола не только в миру, но и во храме не убережешься...”» [Выделение моё. - Л.] (145;14).

Но ведь было же, было же мгновение, была минутка, было совершенно иное слово, словечко, словцо сказано Алексею! Вот, отец Паисий, благословив его, возвратившегося из города, говорит об опочившем старце и назидает: «Любовно о тебе вспоминал, с заботой, смыслишь ли ты, чего удостоился? Только как же это определил он тебе пока быть срок в миру? Значит, предвидит нечто в судьбе твоей! Пойми, Алексей, что если и возвратишься в мир, то как бы на возложенное на тя послушание старцем твоим, а не на суетное легкомыслие и не на мирское веселие...» [Выделение моё. - Л.] (145;14). Вот она, истинная минутка, вот оно, праведное слово, вот она, открывающаяся русскому мальчику тропка! И слово, кажется, понято и принято: «Сердце его загорелось любовью, и он горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в городе, даже забыть о том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил выше всех на свете. Он прошел в спаленку старца, стал на колени и поклонился спящему до земли» (145-146;14). И больше – «перед сном он бросился на колени и долго молился» (146;14). Но о чём Алёша молит Бога ?

«В горячей молитве своей он не просил бога разъяснить ему смущение его, а лишь жаждал радостного умиления, прежнего умиления, всегда посещавшего его душу после хвалы и славы богу, в которых и состояла обыкновенно вся на сон грядущий молитва его» [Выделение моё. - Л.] (146;14).

Вот сейчас, на этом заблуждении героя-ослушника, и обнаруживается тот самый «маленький розовый конвертик» с любовным письмом – утаённый, в тайне распечатанный, соблазна, греха, отречения исполненный.

На том и закончился первый день и первый выход в «мiр» Алексея Карамазова. Ночью ему приснилась сцена у «колдуньи» Катерины Ивановны – та самая, с соблазнительным «тигром» Грушенькою, с торжеством «инфернальницы» и, «полупроснувшись на рассвете, он вдруг, вероятно отвечая своему сновидению, произнес: “Надрыв, надрыв!”» [Выделение моё. - Л.] (170;14).

Той банальнейшей истины, что в множестве романных «надрывов» этот «надрыв» имеет отношение к самому Алёше, «русские критики» так и не смогли – за всё время своего служения имени Достоевского – постичь.

Команда нашевсёлого Пушкина: «Всё – утопить».

Ликушин: «Сейчас!»

Грохот залпа, обломки и поверхностно-плывучая дрянь «учёного достоевизма». Пущай себе плавают, до восьмого дня (ещё недельку).

 

Оттиск на красном сургуче: Весёлый Рейдер Ликушин, гроза 33-х морей и трёх (как minimum) океанов.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Вот как по аналогичному, что называется, случаю, высказался иеромонах Пётр (Серёгин): «Иногда бывает так, что человек во время молитвенного правила стоит и перебирает слова заученных молитв, а в это время в его ум вырываются разные посторонние мысли о житейских делах и планах, воспоминания и заботы увлекают за собой сердце (чувство), и вместо молитвы он оказывается за занятием не только пустым, но и греховным. Конечно, это не молитва, а лицемерное празднословие перед Богом. Это бывает от малодушного, неполного, неискреннего обращения к Богу» [Выделение моё. - Л.]. - Великие старцы двадцатого столетия. М., 2008. С. 471.

 

 

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments