likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

ИгРА в СЕбЯ

Все мы до страсти любим вещички,

связанные с трагедией человеческой.

И.С. Шмелёв

Да простится мне, грешному, опыт «метафизической физиологии» в неловкой метафорке, но все мы, существа телесные, неспособные, даже философски, уверенно «отделить» душу от тела, гадим в Небеса: одни испражняются методически, малыми дозами, на церковной исповеди, другие уносят полные штаны накопленного за земную жизнь дерьма целиком, в нетронутом виде. Такое, вот, еже реченно есть, «откровение».

Иллюстрацией к нему могла бы послужить картинка в стиле «соц-арт», с угловато-нелепым человечком, восседающем посреди утлой, клетеобразной, богато разграффиченной разрухи на разбитом унитазе, головою непременно к низу: в мiре, где, как известно, «верх» и «низ» являются сугубыми условностями, явление это обыденное, повседневное, низкожанровое, конечно, зато натуральное и даже, можно сказать, до невесомого «космическое».



***

Есть в русском обиходе такое выражение, из устойчивых, почти формула: «Гадить (кому-то) в душу». Смысл общепонятен, яснить тут нечего, кроме одного, именно: «гадят в душу» непременно другому, действие направлено вовне, на себя оно как бы в принципе необорачиваемо (ну, разве иной вдруг «обгадится» сам, однако своего дерьмеца-то подолгу не чуешь, чистеньким себя мня). Оно и ладно: нарушение в области этического (пускай только этического) требует пары субъектов – преступника и потерпевшего, а двое – уже компания, уже веселей; что до запредельно мазохистствующих злодеев, то их и не было, поди, никогда, а фантомы-образы их навечно законсервированы в эмпиреях романтической литературы (перверсией последних времён – постмодернизма), собственно – небывальщины. Да и то, если подразобрать дело, неминуемо выяснится, что сии байронические герои высокоштильно гадят не столько в себя и себе, но чрез себя, скрозь свою бессмертную душу – Другому, высшему их Существу. Тем же, персонифицированным, Небесам. Мстя.

Душа тут, как ни крути (опустившись на уровень именно что «канализации»), оказывается в виде и образе выставочного унитаза с нафантазированной мною картинки. Низкий (ниже, кажется, некуда), но факт. Без «спасительной» иронии литературного же Раблезианства.

***

Убегая Сорокинской «Нормы» и всех ея ядовитых отростков, невозможно, со всего размаху, не наткнуться на канализационные баррикады, оставленные нам в наследство творцами великой русской литературы. И не только. Известный футуролог, фантаст, публицист (и политик) конца XIX – начала XX вв. Ульянов (Ленин), подыскивая яркую и понятную для плебса (и, уж конечно, для интеллигенции, как говённой «образованщины») метафору «светлого будущего», наткнулся, как известно, на «сортиры из чистого золота». Разумеется, «эврика». Однако, будучи установленными в мозгах простодушных адептов и мучеников древней мечты человечества о «Золотом Веке», эти утилитарные устройства мгновенно пустили ростки по образу мидасовских ушей: сколько бы ни давалось (природой, историей, географией) богатства людям нового общества, добиться в себе утоления физического (молчу о духовном) голода – хлебами из каменной пустыни Трёх искушений – они не смогли. Не то что не сумелине смогли: не было дано им. Не иначе – колдовство и заклятье.

Но: знаменитейший, верно, из профессоров русской литературы XX века  Преображенский (М.Булгаков, «Собачье сердце»), дерзя критикой в адрес «комиссаров в кожаных тужурках», выдал вдруг сентенцию о разрухе в головах и... в тех же сортирах. Вряд ли для персонажа столь материалистично настроенного («чудеса науки») колдовство, заклятья и даже позднейший Воланд со всей его магией могли иметь, в смысле изречонного, хоть какое-то значение (и смысл).

А образ, метафора – из одного, и вовсе не кастальского, замечу, источника.

***

Уверенно можно говорить о мощной «ассенизационной» струе, всегда бытовавшей в русской культуре и вырвавшейся на поверхность при начале величайшей из катастроф современной цивилизации. От «фекальной» лексики пламенного протопопа Аввакума до «окаменелого дерьма» трибуна и главаря одураченных на поисках «справедливости» революсьонных масс Маяковского. (Можно копнуть исторически глубже – в эпистолярное «срамословие» Ивана Грозного1, но ведь и до Их гнойного и гневного Величества было изрядно, поди, понагажено.)

Любопытно, что чудовищнейший, наверное, из еретиков-фантазёров катастрофического русского порубежья «Общеделец» Николай Фёдоров, изобретя теорию «воскрешения отцов», меньше всего, кажется, задумывался о душе, сосредоточившись на телесном, ограничив, кстати говоря, чудо Богочеловека эпизодом воскрешения четверодневного Лазаря; т.е. персть и прах и смрад возведя к цели Богоявления. Да и Небеса, куда Фёдоров намеревался расселять «воскрешонных», рассматривались им утилитарно, в прикладном, проектном (водоснабжение и канализация) смысле: на такой-то площади планет можно разместить столько-то неизбежно пачкающих биологических организмов. (Циолковский именно под эту теорию занялся ракетостроительством, а пренаивнейший поэт-философ Владимир Соловьев «имел повод спросить: не будет ли это “оживлением трупов”?»2)

Некромантия во все времена дерьмово пахла.

***

Церковь есть (часть определения) собрание верующих. Остря и точня выпяченную частность – эклессия кающихся грешников. Покаяние – своего рода испражнение. (Эстет возразит «очищением», я и соглашусь, но предпочту остаться при своём определеньице: грубо, но зримо.)

Католические исповедальни практично утилитарны (я впервые, очию увидал их в Польше, давненько); русская церковь (храм) сплошь и рядом без меры и по кругу вызолочена (пускай только лишь «самоварным» золотом) и благовонна, как образ и подобие: дескать, сколько ты ни гадь в жизни своей, а Небеса остаются девственно чисты, иначе и быть не может. Но: был Библейский потоп, и целью он имел зачистку «авгиевых конюшен»; но: предстоит Событие Откровения, и сойдёт от Бога с Неба святый град Иерусалим, новый, без-сортирный, а всё прежнее, скверное, зловонное будет смыто горящим огнём «озера второй смерти».

Снято с волны ретро-радио: «Снятся людям иногда голубые города...»

Вопрос: куда направятся потоки пылающих «вечно», исторически нагаженных человечьих (и падше-ангельских, бесовских) нечистот, ежли и самый ад (как поля аэрации) прекратит существование? Что есть вторая смерть Откровения, в данном, конкретном, прикладном, если угодно, смысле? Куда оно «утечöт»? Неужто – в великое и загадочное, абсолютно вне-матерьяльное Ничто?

Но: падут города дощатых, очкурных толчков и золотых (со стразиками) сортиров. Кончится век изгаженных и гадящих душ.

Хорошо ты придумал, Господи.

***

Страшно неловко мне подходить к попу-священнику на исповедь, я тяну, приволакиваю ноги в долго ползущей очереди тётечек да деток (а вон дядька – жердяй с плешью, потёрханные брючки на заду мешком, и я таким когда-нибудь стану): испачкать боюсь «батюшку», за что ему, строгому в своей чистоте (для меня почти без-сомнительной), такой срам, да прилюдно, да, как ни шепчи, а – во всеуслышанье?! Я никогда не возвращаюсь к исповедникам, ищу всякий раз новых, предпочитая попа «одноразового» обжитому-обсиженному, «стационарному». (Боюсь привыкнуть, обесчувстветь, автоматизироваться в душевных испражнениях.) При выходе сую заранее приготовленные, туго свёрнутые бумажки желтоватых купюр в щель ящика для пожертвований: мне жуть как надо заплатить за утилизацию моего дерьма. Щедро заплатить, точно чаевыми несправедливо обиженному официанту. «Отдарить». Я бы, верно, мог отдать «сверхнормативными» слезами и стонами, но что-то продавливает – со стороны; я оглядываю пустоты своей памяти и вижу в уголке – тёмном, захламленном, светящийся экран, а на экране давний рекламный (из «социальных») ролик: «Заплати налоги и спи спокойно».

Спи, моя совесть, усни! Душечка...

***

Я и свечек покупаю без счёта – горсть, потолще, но не полуметровые восковые, чуть не чорные палки: эти уж вовсе бесстыдные, с гордыню в размер. И всё же я покупаю, кладу деньги – либо на тарелочку, либо в ящик со щелью (это в храмах, где начальству их стыдно деньги за жертву в руки брать – прилюдно, счётом, ведь деньги – квинтэссенция дерьма); «отоварившись», бреду по кругу, расставляю жертвы: сначала на канун, после – Заступнице, а там – святым, ища прежде других Сергия, который, как мне доподлинно известно, всякий год снашивает по паре крепчайших (едва не сказочно железных) ботиночек, оставаясь при этом в Лаврской раке, массивной, старинной, серебряной – лёжа на спине, недвижными, «мёртвыми», исполненными неведомой жизни мощами.

Чудо!

Я молюсь при этом, шепчу крепко заученные слова, едва не плача: отчего?

Оттого, что «Церковь есть идеал общественного устройства». Отчеркну: «Церковь, как организм», как «тело». (Любопытно, ангелы Божии – часть Церкви? Они так красиво, так трогательно плачут. Ангельские слёзы – единственные, наверное, выделения Небес...)

Верую, Господи!

***

Я застал анекдотически вонючие общественные туалеты эпохи позднего «совка»; при мне появились и процвели (как «бизнес») сортирные кооперативы, с платой при входе, выдёргивающей из памяти элементарного начётчика легендарную формулу: «Деньги не пахнут». Пути мои то и дело упираются в зловонно пахнущие углы и подворотни, в подъезды, оккупированные прячущимися от холодов (и бессердечно гадящими) бомжами. Однажды меня до изумления поразила похожая на телефонную исповедальню будочка над одним из амстердамских каналов, среди серодневного многолюдья (в щели сверху видна была тирольская шляпа, в проёме снизу – жолтые, на толстой подошве ботинки), где бодро била понятная струя и откуда крепко несло мочой, - обычное, как оказалось, место дарового (и публичного) справления нужды. Впрочем, думается мне, что вершина презрения этического (и эстетического) в деле естественных отправлений человечьего тела крепко и надёжно обжита немцами, живущими (легко и непринуждённо) по сформулованному в Руссланде принципу: «Лучше пускай лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь».

Итак, совесть. Совесть, как один из трёх поводырей-проводников к Идеалу.  (Вера, Совесть, Любовь, и только; в Евангелии нет слова «надежда».) Что есть тело её? Есть ли – метафизическое – тело у совести?

***

Случайностей, если верить поминавшемуся философу-поэту Вл.Соловьёву, в истории «не бывает». В истории Церкви, как тела Христова, произрастающего во времени, тем более. Во время оно латиняне (кажется, именно они) задались вопрошанием – соблазнительным: имели ли место естественные отправления у Богочеловека? Казалось бы, - логично: хлеб-то Он вкушал. И вино. Каюсь: я запамятовал формулу ответа, за ненадобностью. А может, за аморальностью поставленного вуайерствующими «естествоиспытателями» вопроса: крайняя глупость беспредельничающего умника, она ведь всегда пошлá. «Богословский» вопрос этот, верно, должен был возникнуть, как бы сам собой, он и возник: кого-то соблазнил, кого-то укрепил, но ничего – ни постановкой, ни мнимым разрешением – не дал. Меня, приученного ходить «всеми лошадьми сразу», интересовал и интересует иной вопрос – по совести: Церковь, как «тело», имеет свои «естественные отправления», и если да, то в чём и что они?

В том-то, кажется, и «фокус», что тело совести – зловонное дерьмо души; в до-грешной, благоухающей, перстной Адамовой душе совести не во что воплотиться, не из чего процвесть, неоткуда пустить раздирающие плоть клещеватые, жалящие стрекала. Он девственно без-совестен, начальный Адам!

Как это, у бескомпромисного Фёдора, сына Иванова, Тютчева – резко до нетолерантной грубости, но и много шире здесь поставленного: «свобода совести есть бред»3.

Меня поразил этот, в общем-то, простой, на «Возрожденческого» профана поставленный (живописная картинка с дурачащими простофилю мошенниками), исход рассудочных манипуляций. Я впервые (и всерьёз) поймал себя на том, что я – беспросветный дурак.

***

И я подвёл: есть дураки, идущие от света в своих фонарях, с их огневыми, «пламенными», да гораздо чадящими фитилёчками; эти – дураки, что называется, от Бога (именно «от», не «с», а строжайше отстраняющим образом «от»); но есть другие, как бы всеми-то брошенные и позабытые, бредущие вовсе без света в кромешной тьме, торящие свою дорожку не по обочинным столпам прежде бывших «авторитетов», но наощупь, спотыкаясь и падая, а упав, разбивающиеся в кровь и слизь, своими лбами, своими коленками, своим, невыносимым на люди неблаговонным потрошком; и вот что: у них, у последних-то, нет в руках ни носильной лампы на «вечных» батарейках, ни беспомощной, тщедушной, хиленькой да бедной, десятирублёвой (по нынешним прайсам) свечечки; но в них душа чрез очи светится, одна только их, светлячковая душа, отбрызгивающая брошенные Солнцем фотоны, точно как отбрызгивает их односторонняя, по обращöнности к мiру, спутница Земли Луна.

И увидалась мне, на подводе моём, как бы старинная гравюра, с проникающим семь хрустальных сфер человеко-гигантом, не смотрящим на светильнички всюду вкруг него понатыканных звёзд, не держащим в напряжонно разведённых руках остеклённых фонарей с остекленевшими лампадами, но тянущим выю с огромною, кудловатою башкою ко тьме запредельной, в которой, по его вере, должен быть Свет.

И он радостно трясёт своею башкою, хрипит своё заикливое «Н-не-е-эт!», тянется что есть мóчи, силясь (вот-вот!) разглядеть то, чего для него, может быть, и сотворить не успели, закрутившись в делах-делишках небесной механики, но что точно есть и что было всегда и будет; но вот не поручусь только, что эту самую «небывальщину» кому другому ещё удастся не то что ухватить и поразглядывать, беря на анализ для самоубеждения, а и вовсе, хоть мельком, хоть хвостиком теньки какой, углядеть.

Потому так, что для Света вера нужна. А без веры его, Света-то, как бы начисто нет. Как не было. Все законы физики перелистай, а не отыщешь.

***

Вот, говорят, да и читывалось о том, что будто «на семи праведных» (или вовсе на «трёх») вся Церковь держится; оно, конечно, и благостно, и боязливо и елейненько, до упадания в самую пошлую какую-нибудь «красоту»; нет! я вовсе не к тому, что (как говорилось персонажем с вонючиим имечком Смердяков) эти считанные по пальцам святые-праведные «может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдёшь вовсе» (14; 120)4, то есть их как бы и нет на самом-то деле в числе живых, а есть только как миф да легенда да сказка недорослям на ночь; повторю: нет, я вовсе не к тому...

А к тому я, что не зря Господь-то с мытарями и блудницами дело Своё зачинал – не с законниками да начальниками, не с чистыми да красивыми, а с убогими да вонючими, с смердящими так, что прежние святые сами прочь, как по мановению, вынеслись, - с косноязычными, непросвещонными и даже беспросветными юродами, т. е. уродами, чего уж там каменюку словца пазухою покрывать; с теми, кому есть что испражнять и, главное, чем испражниться, вот что!

О, я известен: на этом деле многие допрежь меня насмерть порасшиблись, ересей понагородив, утопнувши в собственном же дерьмище. А я, хотя дурак дураком, а всё ж как бы умный: я молчком хожу, я тайком плáчу – наедине. С Богом наедине.

Как Гоголь, в предсмертье своём – заплакал. Или это ангел, что в нём, насквозь Гоголя своею слезою прожог – теперь точно никто не скажет. Но факт – догадалось Гоголю, в какую ловлю угодил «отец и наставник» его (царствие небесное!), солнце наше русское, нашевсёлый Пушкин. Горько заплакал Гоголь, зарыдал, до внутригробного переворачиванья.

***

О чём я? Ну, конечно, о «Пророке», о том, как

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился...

«Я», именно я! Я именно так это, прихватизаторски, вижу и слышу. И Гоголь, уверен (я «почему-то» уверен), так же увидал и услышал. Но что же, что – в апофеозе пустынного приключения с лирическим героем сталось? Напомню:

… И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею Моей,

И обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей!»

И дознал вдруг «Гоголь» (то есть тот  самый, лирический «я» в нём), что это страшная наука: играющему («пророка»), ряженному «пророком» – жечь сердца. Играющему в «глагола звон – металл времён», в образы, в рифмы, в персонажи, в маски, в фабулы, в сюжеты, в коллизии и пертурбации, в завязки и развязки, в трагические оконцовки и счастливые «хэппи энды»... 5

Повторю: страшная наука, одна из страшнейших, данная Человеку Играющему, потому рано или поздно он выжжет эти сердца – глаголом! – дотла, до абсолютного без-сердечия, и в ту же самую минуту, точно чудом каким станет чистым классиком пост-пост-постмодернизма, чистейшего, без опорожнений души и сердца, а только лишь с зловонною имитациею оных, в окончательно опостмодернизованном мiрке намертво очищенных пост- как бы человечков, играющих – равно – в него, как он играет в них.

И Гоголь сотворил единственно для него, на этом прозрении оказавшееся возможным: сжöг себя.

Можно так сказать: он, Гоголь отказал себе в соблазне «доиграть эту роль». Он шагнул в закрайность тварного, усиленно-естественно гадящего мiра, решительно задёрнул занавеску, отринул всякую пищу (а с нею «глагольные испражнения») и дерзнул войти в смерть молчком.

1 См., например: «Чему убо совет твой подобен, паче кала смердяй?». - Первое послание Ивана Грозного Курбскому // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л.: Наука, 1979. С. 17.

2 Прот. Г.Флоровский. Пути русского богословия. Париж. 1937. С. 326.

3 Цит. по: Прот. Г.Флоровский. Пути русского богословия. Париж. 1937. С. 424.

4 ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Л.: Наука, 1979.

5 Ср., например, как Тимофеев-Ресовский оттягивал Даниила Гранина, в ту как раз пору, когда последний занят был сбором материала на роман о жизни первого: « - Зачем это? <...> Хотите украсить меня? Писателю нужен, конечно, сюжетец? Как же без сюжета! <...> Все ваши сюжеты – вранье. Жизнь бессюжетна...» - Д.Гранин. Зубр. М., 1987. С. 126.



Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…