likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

Четвёртый movement, двусоставный. 2. Звероангелы.

 

Известен парадоксальный тезис Хайдеггера «наука не мыслит»; с ним невозможно не согласиться, принимая, что мышление есть порыв, преодоление бездн, а наука – всего лишь методично-шаркающее, старческое переставление негнущихся конечностей – от одного утверждения к другому, шажок за шажком – в попытке преодолеть бесконечный «квадриллион километров», а следовательно, непреодолимое. Наука – та же механическая любовь, машина для счастья рабов, исступлённо провозглашонная «богом из машины» Катенькой Верховцевой.

В этом смысле Ликушин желает остаться вненаучным, ликушинские on-line размышления «над» «Братьями Карамазовыми» (NB.: вряд ли кому вообще дано подняться над этим творением гения) предлагается считать п(р)оделкой hand-made, Hand-Werk, живым порывом (усмехаясь: творческой) мысли, вольноговорением вольноопределяющегося, дерзнувшего не быть винтиком, но остаться вопреки, и трижды и тысячу раз вопреки всем и вся человеком. Отдельночеловеком – уточняет Ликушин. И ещё уточняет: критика, она всегда рядом с текстом, её место всегда внешне по отношению к критикуемому объекту; Ликушин обращается к Читателю изнутри романа, а это в корне меняет дело, это поставляет Ликушина на недосягаемую высоту поэтических ходулек. Не правда ли – ловко подлец устроился, а, господа дамы мои и господа мои господа?
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Для Ликушина важно – чтó, с какими искажениями, прибавлениями, отступлениями и проч. выносит из каждого романного столкновения, из каждой встречи, из каждого контакта этот странник, этот скиталец, этот бродячий персонаж Алексей Карамазов: с каждой такой встречей, с каждым знакомством, с каждым сказанным и оставленным в умолчании словом, с каждым жестом иссякает, истаивает его «невыясненность», кукожится, сжимаясь и набирая надмирной твёрдости, шагреневая кожа его замкнутой и редко-редко отмыкаемой всезнающим г-ном Рассказчиком души.

И, однако же, невозможно постичь замысел, мысль, идею Достоевского, только лишь начально поставленные в «Братьях Карамазовых», не совершив отчаянного прыжка через бездну, навсегда, казалось бы, и окончательно отделившую выраженное в наличном, в присутствующем «здесь и сейчас» тексте от утаённого смертью замысла второго, главного рассказа.

Смею утверждать: отсутствующая действительность зачастую куда мощнее, действеннее и действительней в своих проявлениях, нежели действительность присутствующая. В этом смысле «Братья Карамазовы» почти идеальный слепок и модель Божьего мира. Иначе, верно, и не могло быть, - ведь Достоевский, сотворец этих действительностей, был идеалист, жил в обоих «измерениях», и не одной жизнью, а множеством их – по числу персонажей, известных Читателю и оставленных инобытию, только-только начавших развитие и взошедших на апогею романного роста. Заключительные главы первого романа, в которых на мрачном фоне человеческой катастрофы и неправедного человеческого суда разворачивается трагическая любовь Мити и Грушеньки – «сочетание двух душ», «сон чудесный», в духе любви Фауста к Гретхен, навеивают Читателю «сон золотой», с восставшей из глубины падения Аграфеной Александровной Светловой, Грушенькою, «ангелом»; ещё шажок услужливого воображения – и пред нами уже готовая на самопожертвование «жена каторжника», за которой тенями просматриваются романтические образы жён декабристов, а, при желании, слегка передёргивая Стасова, можно получить и «все-женщину Татьяну в духе трансцендентального и завирального сумбура Достоевского»*. «Русские критики» при виде г-жи Светловой с ловкостью завзятого трюкача вынимают из рукава дежурную цитатку: «Ангел никогда не падает, бес до того упал, что всегда лежит, человек падает и восстает» (11;184)**. Казалось бы, всё верно – комар носа не подточит: «ангел» Алёша подал луковку «ангелу» Грушеньке, и «стало всем счастье»...

Ни Читатель, ни, похоже, сами критики не замечают – не склонны замечать, что карта передёрнута, что на место процесса, имеющего некоторую протяжонность, поставляется дискретность, точка, совершонное, исход и идеал, омертвлённая искажонным сознанием формула: «человек пал и восстал». Нет, дамы и господа, сказано иное, сказано то самое «золотое слово», падающее в неэвклидову бесконечность: «падает и восстаёт, падает и восстаёт, падает и...»

В другой раз возвращаюсь к истории Ильинского, давшей фабулу «Братьев»: «Два брата, старый отец, у одного невеста, в которую тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает. <...> И вдруг власти: вырывают из подполья тело. Улики на старшего <...>. Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу. (NB. <...> Когда он вошел в комнату и даже невеста от него отстранилась, он, пьяненький, сказал: неужели и ты веруешь. Улики подделаны младшим превосходно.) Публика не знает наверно, кто убил. <...>

Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга.

С тех пор еще 7 лет, младший в чинах, в звании, но мучается, ипохондрит, объявляет жене, что он убил. “Зачем ты сказал мне?”. Он идет к брату. Прибегает и жена.

Жена на коленях у каторжного просит молчать, спасти мужа. Каторжный говорит: “Я привык”. Мирятся. “Ты и без того наказан”...»*** [Выделение моё. - Л.].

А ведь «невеста» старшего брата и «жена» младшего из чернового наброска – одно лицо, в «Братьях Карамазовых» она получит имя Грушеньки Светловой. «Просветлённость» её, восстановление Божьего дара, начавшееся с «луковки», к последним главам первого романа сходит на нет; в главке «На минутку ложь стала правдой» лицом к лицу сходятся прежние два зверя, две исполненных злобою женщины – Светлова и Верховцева. Сцена: Верховцева уходит из митиной комнатки в арестантском отделении больницы и, «поравнявшись с Грушенькой», простанывает ей: «Простите меня!». Грушенька смотрит на Катю в упор и «ядовитым, отравленным злобой голосом» отвечает: «Злы мы, мать, с тобой! Обе злы! Где уж нам простить, тебе да мне?» (188;15). И вот уже Катя, точно оправдываясь перед нагнавшим её Алёшей, с «дикой злобой» отвечает ударом на удар: «Нет, перед этой не могу казнить себя! Я сказала ей “прости меня”, потому что хотела казнить себя до конца. Она не простила... Люблю ее за это!» (189;15).

Два зверя, две блудницы, две красавицы, и обе свой дар, «свою красоту продавать приносили» (140;14). Сейчас они выйдут к тебе, Читатель, - в первый раз и «Обе вместе»... с Алексеем Карамазовым.

В этой сцене сходятся три «ангела» ( Катерина Ивановна не раз и не два назовёт Грушеньку «ангелом», та будет отвечать ей «ангелом-барышней»). «Ангел» Алёша и Катерина Ивановна уже на месте, в гостиной даром доставшегося Верховцевой богатого дома, сейчас она «с необыкновенным жаром» предварит выход третьего «фантастического существа»: «Эта девушка – это ангел, знаете вы это? Знаете вы это! <...> Это самое фантастическое из фантастических созданий! Я знаю, как она обольстительна, но я знаю, как она и добра, тверда, благородна» (136;14). Сию минуту – в ответ – голос, «несколько слащавый»: «А я только и ждала за занавеской, что вы позовете» (136;14). «В Алеше как будто что передернулось. Вот она, эта ужасная женщина – “зверь”, как полчаса назад вырвалось про нее у брата Ивана» [Выделение моё. - Л.] (136;14).

Г-н Рассказчик внимательно, придирчиво, не без пошлецы даже, взором «знатока» и, в ту же минуту, глазами Алексея Карамазова («он приковался к ней взглядом, глаз отвести не мог»), разглядывает Грушеньку, оценивает, подмечая в ней мимолётность, «временность», «поддельность» её как бы и русской, но отчего-то имеющей образцом всемирный идеал красоты: «Это тело, может быть, обещало формы Венеры Милосской****, хотя непременно и теперь уже в несколько утрированной пропорции, - это предчувствовалось. Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам потеряет гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, - одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины» [Выделение моё. - Л.] (137;14).

Нет, никак невозможно не заметить удивительно точного и, разумеется, совершенно в очередной раз «случайного», теперь – хроматического совпадения, отражающего эту «ужасную женщину-“зверя”» в мистическом зеркале Откровения: «и я увидел жену, сидящую на звере багряном» (Отк. 17,3); «И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее» [Выделение моё. - Л.] (Отк. 17,4).

«Прикованный» Алёша (только что он был «побежден и привлечен» Катенькой Верховцевой) тут же улавливает в грушенькиной манере держать себя, говорить «дурную привычку дурного тона», но он очарован внешностью, «ликом»: «выговор и интонация слов представлялись Алеше каким-то противоречием этому детски простодушному и радостному выражению лица, этому тихому, счастливому, как у младенца, сиянию глаз!» (137;14).

Что ж, внешность всех трёх собравшихся здесь «ангелов» сколь полна красотою, столь и обманчива; их «лики» (лики их «любви») оказываются личинами, масками, две из них будут сдёрнуты совсем скоро, вот-вот, сейчас, третья... Третья только ещё превосходит суровую науку побеждать в жестокой игре с жизнью, ходит в учениках. В прилежных, следует заметить, учениках: до выучеников – шаг, много два.

Из всей историйки зверского целования «ангельских» ручек, тысячекратно пережованной критиками, оставлю себе лишь один моментец – именно тот, когда Верховцева, невзирая на Грушенькино предупреждение, что, дескать, «милая барышня, очень уж вы во всем поспешаете» [Выделение моё. - Л.] (138;14), трижды целует Грушенькину ручку – ту ещё ручку, венерину: «действительно прелестную, слишком, может быть, пухлую ручку» (138;14). Эта поспешность верховцевская, приведшая к «надрыву», - эхо митиного замечания Алексею, сделанного накануне в саду: «Не торопись, Алёша: ты торопишься и беспокоишься. Теперь спешить нечего. Теперь мир на новую улицу вышел» [Выделение моё. - Л.] (97;14). Здесь как раз эта общая для делателей мечтательной, театральной любви, «скорого подвига» черта выскакивает – во весь, что называется, рост. Но и ещё, ещё деталька: в минуту опрометчивого тройного поцелуя грушенькиной ручки отпущенный в мiр «послушник» начинает беспокоиться: «“Может быть, слишком уж много восторга”, - мелькнуло в голове Алеши. Он покраснел. Сердце его было всё время как-то особенно неспокойно» (138;14). Забыто, забыто, как и многое впоследствии будет забыто и отброшено «за ненадобностью», наставление Зосимы: «Подымутся беси, молитву читай» (71;14). Митя, братец Митя попытается ещё, под ракитой, на перекрёстке, на пути к монастырю, подловив Алёшу, растолковать ему и «обеих вместе» своих невест, и начавшего блудить в своих странствованиях «послушника»: Понимаю царицу наглости, вся она тут, вся она в этой ручке высказалась, инфернальница! Это царица всех инфернальниц, каких можно только вообразить на свете!» [Выделение моё. - Л.] (142-143;14).

Это – о Грушеньке. Теперь – о Верховцевой и... о самом Алексее: «Тут целое открытие всех четырех стран света, пяти то есть! Этакий шаг! <...> Но гордость наша, но потребность риска, но вызов судьбе, вызов в беспредельность! <...> “Всё, дескать, могу победить, всё мне подвластно; захочу, и Грушеньку околдую”, - и сама ведь себе верила <...> она взаправду влюбилась в Грушеньку, то есть не в Грушеньку, а в свою же мечту, в свой бред, - потому-де что это моя мечта, мой бред! Голубчик Алеша, да как ты от них, от эдаких, спасся? Убежал, что ли, подобрав подрясник?» [Выделение моё. - Л.] (143;14).

Простец Митя! «Голубчик Алёша» и не думал бежать: «сердце Алеши не могло выносить неизвестности» [Выделение моё. - Л.] (170-171;14).

Мудрец Митя! Сердце у него мудрое – точь-в-точь любящее, прозорливое сердце Зосимы: мечтательную, «деятельную», на «знании» зиждящуюся, поддельную любовь оно умеет не спутать с любовью истинной, с любовью истинно деятельной. И тут уж, - прости, Читатель, - накак невозможно не вернуться к главке «Ложь ложью спасается» из «Дневника писателя» от 1877 года, где Достоевский рассуждает об увиденном в мнимом, выдуманном самим Достоевским Дон Кихоте фантастическом «реалисте», заблудившем во лжи, одолевшей мiр:

«... Между тем в правдивых книгах это написано. Стало быть, написана ложь. А если уж раз ложь, то и всё ложь. Как же спасти истину? И вот он придумывает для спасения истины другую мечту, но уже вдвое, втрое фантастичнее первой, грубее и нелепее <...>. Реализм, стало быть, удовлетворен, правда спасена, и верить в первую, в главную мечту, можно уже без сомнений - и всё, опять-таки, единственно благодаря второй уже гораздо нелепейшей мечте, придуманной лишь для спасения реализма первой» (26;26).

Вот уж, действительно – «реалист», деятель, спаситель, помощник: «Но вместо твердой цели во всем была лишь неясность и путаница. “Надрыв” произнесено теперь! Но что он мог понять хотя бы даже в этом надрыве? Первого даже слова во всей этой путанице он не понимает!» (170-171;14).

А теперь, Читатель, под занавес – о человеке и о дарах Божиих, по Достоевскому: «величайшая красота человека, величайшая чистота его, целомудрие, простодушие, незлобивость, мужество и, наконец, величайший ум – всё это нередко <...> обращается ни во что, проходит без пользы для человечества и даже обращается в посмеяние человечеством единственно потому, что всем этим благороднейшим и богатейшим дарам, которыми даже часто бывает награжден человек, недоставало одного только последнего дара – именно: гения, чтоб управить всем богатством этих даров и всем могуществом их, - управить и направить всё это могущество на правдивый, а не фантастический и сумасшедший путь деятельности, во благо человечества!» [Выделение моё. - Л.] (25;26).

... И – о дарах, о благо-дарности, об от-даривании – по Ликушину: данное Богом человеку, те самые дары: ум, красота, таланты, даже, в известном смысле, богатство без благо-дарности, без от-даривания – молитвой, служением, деланием – лишают одарённого свободы, обрекают на несвободу и уже полное, окончательное рабство, которое не замедлит нагрянуть в обличье потрёпанного какого-нибудь джентльмена.

Не без-благодарный, кажется (хотя бы за терпение – почтенной публике), Ликушин.

 

* Цит. по: «И. С. Тургенев в воспоминаниях современников». М., 1969. Т.II. С.117.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860-1881 гг. М., 1971. С. 356.

**** Справка: знаменитая статуя Венеры Милосской (Мéлосской) была найдена в 1820 году на острове Милос (Мелос), приобретена французским послом, перевезена в Париж и подарена королю Людовику XVIII, помещена в Лувре.

О французском короле: последний Бурбон, Людовик XVIII занял престол Франции в 1814 году. Наступательное бегство Наполеона с острова Эльба принудило Людовика XVIII эмигрировать; вернулся он вместе с армиями Священного (анти-Антихристианского) союза в июле 1815 года. Напомню: именно Франция олицетворяет в «Братьях Карамазовых» антихристианство, из Парижа либерал Миусов привозит весть о социалистах-христианах, вестниках и делателях грядущего царства антихриста.

 

 

 

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…