likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

Четвёртый movement, двусоставный. 1. Welcome to the Machine.

 

Нет, что ни говори, архетип – великая вещь! Не одну сотню лет самая передовая, самая образованная, самая цивилизованная и героическая часть человечества, обитавшая на западной оконечности великого материка, свято верила в восьминогую муху Аристотеля; то есть не в некий особый вид, а именно в то, что у обыкновенной мухи, по мнению великого древнего грека, должно насчитываться ровным счётом восемь лап. И не то чтобы эмпирика была не в почёте – мух исправно отлавливали, устраивали им аутодафе с отрыванием всех шести конечностей, недоумённо морщили высокоумные лбы, но Аристотелю продолжали верить и чуть не молились на него. Такова сила авторитета, с одной стороны, с другой – таков характер восприятия действительности человеком науки. Впрочем, это если и один из самых ярких в истории примеров консерватизма (усмехаясь: косности) мышления, то уж никак не самый древний, случались и более долгоживущие казусы.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Но вот что: и на Достоевском наука «под мухой» хаживала. Впрочем, прошедшее время тут вряд ли уместно. Вот – историйка...

В «Дневнике писателя» за сентябрь 1877 года Достоевский даёт главку с замечательным заголовком – «Ложь ложью спасается», и в ней, как бы ни с того ни с сего, выводит Дон Кихота – этого фантастического человека, который «вдруг затосковал о реализме» (26;26)*. Но главное – как выводит: пересказом некоего эпизода из одноименного романа. Ровным счётом 75 лет, т.е. до 1953 года «русские критики» пребывали в убеждении, что читая «Дневниковую» новеллку о благородном идальго, они всего лишь перечитывают Сервантеса в пересказе Достоевского. Да что читали – зачитывались! Цитатка: «Эту самую грустную из книг не забудет взять с собою человек на последний суд божий» (25;26), - вошла во все хрестоматии. Гром грянул, когда соотечественник Сервантеса, Малдоналдо де Гевара удосужился сопоставить тексты романа «Дон Кихот» и этой самой новеллки. Де Гевара потряс академическое сообщество заявлением, что в «Дон Кихоте» эпизода, будто бы пересказанного Достоевским в «Дневнике писателя», нет и никогда не было. Эпизод этот Достоевский сочинил в насмешку над деликатным читателем, над «русским критиком», мистифицировал его, и как мастерски, как ловко! (Усмехаясь: сей случай в творческой биографии Фёдора Михайловича не единственный, он характерен для Достоевского. Столь же, в свою меру, разумеется, характерен он и для «русских критиков».)

«А теперь все-таки к Катерине Ивановне!» (131;14). Или – к Грушеньке?

За оградой-плетнём Сада Исповеди только и начинается для Алексея Карамазова собственно «мiр». Вселенная «Братьев Карамазовых» разделена Автором на «четыре страны света» (недобро усмехаясь: а может, и на все пять, с адом-то) – монастырь, Сад, мiр-город и – надо всем – Небеса, исполненные звёздною тайной. Едва начавшийся странник-маловер Алёша очутывается пред тою самой легендарной, притчевой, надмирною, несдвигаемою горою: «Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос: чем кончится у отца с братом Дмитрием пред этою страшною женщиной?» [Выделение моё. - Л.] (132;14). Сдвинуть её Алексею нечем, ведь: «никто в наше время <...> не может спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух, да и то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе» (120;14). Чего здесь больше – «веры народной» или народной же сказки, - поди разбери...

«Страшных женщин» в романе две – Грушенька Светлова и Катя Верховцева. Страшны или ужасны они именно для Алёши. Страх пред одною из них бледнеет пред ужасом, вносимым другою. Что это, как не предвестие грядущего поражения Катерины Ивановны пред Грушенькой? И что такое «страшная женщина» Верховцева, почему она – именно – Верховцева? Кратко: красива, умна, своевольна, властолюбива, дочь штаб-офицера, наконец. И вдруг – крах: отец проворовался, погорел на махинациях с полковыми деньгами, ничто не спасло, даже (и тем более) Митина искусительная жертва пятитысячным билетом; кончилось «размягчением в мозгу» и, как следствие, смертью подполковника. И ещё одно «вдруг»: подваливает «счастье», «страшная женщина» становится в одночасье сказочно богатой, но счастье это выстроено на сказочно внезапной («на одной и той же неделе») смерти от оспы двух ближайших наследниц её «главной родственницы», генеральши: «В Москве у них дела обернулись с быстротою молнии и с неожиданностью арабских сказок» (107;14).

Замечательно, что, разбогатев, Катерина Ивановна сама предложилась в невесты нищему Мите, и как – с будто бы смирением надчеловеческим, с картинностью кротости ангельской! Она пишет ему: «пусть вы меня не любите – всё равно, будьте только моим мужем. Не пугайтесь – ни в чем вас стеснять не буду, буду ваша мебель, буду тот ковер, по которому вы ходите... Хочу любить вас вечно, хочу спасти вас от самого себя» [Выделение моё. - Л.] (107;14). В этих словах вся программа псевдолюбви, любви-ненависти – мечтательной, театральной, картинной, ложной и лживой, верховцевской, знающей только одно наклонение – повелительное, только одну позицию – сверху; этакая «любовь» сама себе несдвигаемая гора, неразрешимый вопрос. От такой любви предостерегал Зосима.

Полностью, во весь свой надчеловеческий размах, во всю «широту» программа этой любви раскроется поздней, первую её часть – «личную», даст сама Катерина Ивановна, окончательное воплощение найдёт программа в образе «сочинённого» Иваном Карамазовым Великого инквизитора. Как за каждою частью в отдельности, так, разумеется, и за целым, почти и не скрывая своего присутствия в трюкаческой подмене, посмеиваясь, потирает хладные ладошки романный Чорт. Попробуем уловить нечистого? Нуте-с!..

«Послушник» (теперь-то, после извержения из монастыря – вдвойне закавыченный) попадает в дом Верховцевой. Он ожидает выхода призвавшей его хозяйки, слышит шум, «чьи-то бегущие женские шаги, шумящие платья»: «Алеше показалось странным, что он мог произвести своим прибытием такое волнение», «Алеша догадался, что попал на гостей, и поморщился» [Выделение моё. - Л.] (133;14).

Входит Катерина Ивановна, «с радостною восхищенною улыбкой протягивая обе руки Алеше»: «Я одного только вас и молила у бога весь день!» - говорит она [Выделение моё. - Л.] (133;14). Хм! «у Бога», говорите? Что ж, наука лгать не сразу познаётся. Алексей, «через» г-на Рассказчика, вспоминает, что «брат Дмитрий, недели три тому назад, привозил его к ней в первый раз представить и познакомить, по собственному чрезвычайному желанию Катерины Ивановны» (133;14). «Его поразила властность, гордая развязность, самоуверенность надменной девушки» (133;14). Алёша подметил тогда, что «в этих глазах, равно как и в очертании прелестных губ, было нечто такое, во что, конечно, можно было брату его влюбиться ужасно, но что, может быть, нельзя было долго любить. Он почти прямо высказал свою мысль Дмитрию» (133;14). Вот эта мысль: «может быть, ты будешь ее вечно любить, но, может быть, не будешь с нею всегда счастлив» (134;14).

И вот теперь: «Тем с большим изумлением почувствовал он теперь при первом взгляде на выбежавшую к нему Катерину Ивановну, что, может быть, тогда он очень ошибся. В этот раз лицо ее сияло неподдельною простодушною добротой, прямою и пылкою искренностью»; «было столько света в лице ее, столько веры в будущее. Алеша почувствовал себя пред нею вдруг серьезно и умышленно виноватым. Он был побежден и привлечен сразу» [Выделение моё. - Л.] (134;14).

Катерина Ивановна Верховцева сходу объявляет, торжествуя: «я вам заранее скажу, зачем я вас так ожидала <...> я, может быть, гораздо более знаю, чем даже вы сами; мне не известий от вас нужно <...> мне нужно знать ваше собственное, личное последнее впечатление о нем» (134;14). «О нём» – разумеется, о Мите.

Алёша «кланяется» Катерине Ивановне от брата. «Катерина Ивановна вспыхнула» (135;14): её бросили, её бросил жених! Но, кажется не до конца бросил; Катерина Ивановна демонстрирует знание человеческой души, она тонкий психолог (и это знание души человеческой, эта психология ещё аукнется, влёт схватывающий суть дела Алёша скоро пустит в ход приобретённое знание): «если б он велел мне кланяться мельком, не настаивая на передаче слова, не подчеркивая слова, то это было бы всё... Тут был бы конец! Но если он особенно настаивал на этом слове <...> Решился и решения своего испугался! Не ушел от меня твердым шагом, а полетел с горы» (135;14).

Алёша подтверждает правоту её слов, верность догадки, знания. Верховцева делает шаг: «А коли так, то он ещё не погиб! Он только в отчаянии, но я еще могу спасти его» [Выделение моё. - Л.](135;14).

Вот она, наука «деятельной любви»: «пусть стыдится и всех и себя самого, но пусть меня не стыдится. <...> как он смеет не знать меня после всего, что было? Я хочу его спасти навеки. <...> Ведь вам же, Алексей Федорович, он не побоялся открыться? Отчего я до сих пор не заслужила того же?» [Выделение моё. - Л.] (135;14).

«Последние слова она произнесла в слезах» (135;14).

Вот встреча человекобога и человекобога: «человекобог» Катенька, исступлённо бьющийся за власть свою над человеком, и... человекобог Алёша, получивший искомое – общую любовь, общее доверие, ту самую власть – даром.

Но – к Чорту, во всех смыслах – к Чорту!

На другой день своего странствования «в мiру» Алексей идёт к Хохлаковым и застаёт там Катерину Ивановну с Иваном Фёдоровичем. Там происходит, по словам г-жи Хохлаковой, «самая фантастическая комедия», или «ужасная сказка», или «надрыв: оба губят себя неизвестно для чего, сами знают это и сами наслаждаются этим» (165;14). Верховцева пытается продолжить свою жестокую игру в «любовь»; увидав вошедшего Алёшу, она «с радостью проговорила»: «Я хочу услышать мнение вот этого человека, которому я всем существом моим доверяю» (171;14). Она, точно на театре, объясняет свою «любовь» к Мите: «Объявляю вам, Алексей Федорович, что я не могу ни с чем примириться. <...> я даже не знаю, люблю ли я его теперь. Он мне стал жалок, это плохое свидетельство любви. Если б я любила его, продолжала любить, то я, может быть, не жалела бы его теперь, а, напротив, ненавидела» (171;14). Алексею думается после этих слов: «Эта девушка правдива и искренна» (171;14). И тут же выскакивает Чорт. Вот он, ловите – за хвост: «У меня инстинктивное предчувствие, что вы, Алеша, брат мой милый (потому что вы брат мой милый)» (171;14). Именно «милым» назовёт Алёшу Чорт в знаменитой главке «Чорт. Кошмар Ивана Фёдоровича». «Милым» же выделяет любимого из сыновей своих одержимый бесом Фёдор Павлович. Не исповедание ли это Верховцевой братства с «послушником» в Чорте? И уж не этого ли «милого» прозрел в мальчишке старец Зосима? Или здесь, как с разницей меж любовями мечтательной и деятельной грань так тонка, что только чутьём, в том числе и на этом словечке «милый», и уловима?

Описывая начало второго дня Алексея «в мiру», г-н Рассказчик даёт его исповедание веры. Собственно веры нет, есть ущербность знания, вечная неполнота его и тщета «знающего» делания, надрыв: «“Один гад съест другую гадину”, - произнес вчера брат Иван, говоря в раздражении про отца и брата Дмитрия. Стало быть, брат Дмитрий в глазах его гад и, может быть, давно уже гад? Не с тех ли пор, как узнал брат Иван Катерину Ивановну? Слова эти, конечно, вырвались у Ивана вчера невольно, но тем важнее, что невольно. Если так, то какой же тут мир? Не новые ли, напротив, поводы к ненависти и вражде в их семействе? А главное, кого ему, Алеше, жалеть? И что каждому пожелать? Он любит их обоих, но что каждому из них пожелать среди таких страшных противоречий? В этой путанице можно было совсем потеряться, а сердце Алеши не могло выносить неизвестности, потому что характер любви его был всегда деятельный. Любить пассивно он не мог; возлюбив, он тотчас же принимался и помогать. А для этого надо было поставить цель, надо твердо было знать, что каждому из них хорошо и нужно, а утвердившись в верности цели, естественно, каждому из них и помочь. Но вместо твердой цели во всем была лишь неясность и путаница. “Надрыв” произнесено теперь! Но что он мог понять хотя бы даже в этом надрыве? Первого даже слова во всей этой путанице он не понимает!» [Выделение моё. - Л.] (170-171;14).

Попутно отмечу, что в рассуждении Алексея о невольно вырвавшихся у Ивана исполненных ненависти словах уже сказалась школа Верховцевой, усвоенный от неё урок с разгадкой Митиного «поклона» («если б он велел мне кланяться мельком, не настаивая на передаче слова, не подчеркивая слова, то это было бы всё»), но главное, главное здесь в другом – в родстве, в единокровности «деятельной любви» Алексея Карамазова и в сатанинском profession de foi** Верховцевой – «живом» прообразе Великого инквизитора. Ключ к этому родству – словечко «знать», выторчивающее буквально из всякой строки «верховцевских» главок. Welcome to the Machine, дамы мои и мои господа:

«Всё, впрочем, в двух словах, я уже решилась: если даже он и женится на той... твари <...> которой я никогда, никогда простить не могу, то я все-таки не оставлю его! От этих пор я уже никогда, никогда не оставлю его! <...> я всю жизнь, всю жизнь мою буду следить за ним не уставая. Когда же он станет с тою несчастен, а это непременно и сейчас же будет, то пусть придет ко мне, и он встретит друга, сестру... Только сестру, конечно, и это навеки так, но он убедится, наконец, что эта сестра действительно сестра его, любящая и всю жизнь ему пожертвовавшая. Я добьюсь того, я настою на том, что он наконец узнает меня и будет передавать мне всё, не стыдясь! <...> Я буду богом его, которому он будет молиться, - и это по меньшей мере он должен мне за измену свою и за то, что я перенесла чрез него вчера. И пусть же он видит во всю жизнь свою, что я всю жизнь мою буду верна ему и моему данному ему раз слову, несмотря на то, что он был неверен и изменил. <...> Я обращусь лишь в машину для его счастия, и это на всю жизнь, на всю жизнь, и чтоб он видел это впредь всю жизнь свою! Вот всё мое решение!» [Выделение моё. - Л.] (172;14).

Вот что означает неспособность «пассивно любить» – жреческое, требующее человеческой жертвы приглашение в машину для счастия слабосильных бунтовщиков, «маленьких детей, взбунтовавшихся в классе».

Так что, ведите себя пока смирно, дамы мои и мои господа, - хотя бы на недельку сдержитесь...

Бич со свистом Ликушин (во всех, хе-хе, смыслах).

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Исповедание веры (франц.).

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 48 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…