likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

Third movement. Суровая наука.

 

Этот «язычник», этот «хам в офицерском чине» (99;14)*, как он сам себя называет, этот невозможный Митя умаляет себя на глазах брата, «ангела», «высшего», «судии» до самых последних, самых крайних пределов ничтожества, начиная свой исповедальный гимн, но исповедуясь не Алексею и не пред ним: «Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и твой сын, господи, и люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть» [Выделение моё. - Л.] (99;14).

Митя вспоминает роковую историю, сведшую его с Катериной Ивановною Верховцевой, вспоминает свою разгульную жизнь, «подвиги» «сладострастного насекомого», и вдруг, обращаясь к Алёше, выговаривает нечто нелепое, несообразное и несообразующееся, наверное, ни с чем: «Нет, я тебе любопытнее вещь расскажу; но не удивляйся, что не стыжусь тебя, а как будто даже и рад» [Выделение моё. - Л.] (101;14). Этой фразой Алёша – «ангел», «высший» и «судия» – отдовигается, точно заслоняющий солнце предмет, по этой фразе определённо узнаётся истинность митиной покаянной молитвы, его личного, уже вовсе и не шиллеровского гимна «К Радости», открывается Лик Того, к Кому исповедь, молитва и гимн обращены. (Митина исповедь в саду – тот же самый перекрёсток, куда учила выйти Раскольникова «святая проститутка» Соня Мармеладова.) Но вот любопытнейшая этой вещь: для Алёши Божий Лик остаётся невидим, закрыт, Алёша принимает митины слова на себя, точно так же, как самозванно принимает славу и торжество старца Зосимы!
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

« - Это ты оттого, что я покраснел, - вдруг заметил Алеша. - Я не от твоих речей покраснел и не за твои дела, а за то, что я то же самое, что и ты» [Выделение моё. - Л.] (101;14).

Удивительнейший случай мимикрии, чистейший образец героя-мимикранта (ухмыляясь: моё словцо), с готовностью принимаемый современным постмодернизированным сознанием!

Митя ошарашен: «хватил немного далеко», - говорит он брату. Но смотри, Читатель, как раскрывается самая, наверное, яркая, основная, главная, коренная черта этого героя, с его «скорым подвигом», с его «неопределённостью» в выборе «противоположной всем дороги» – зеркально, изнаночно – Алёшин суд: «Всё одни и те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку, тот всё равно непременно вступит и на верхнюю» [Выделение моё. - Л.] (101;14).

Нет, господа дамы мои и господа мои господа, тут даже не по-кальвиновски жестокая дьявольская шутка с Божественным предопределением, не прорекающий «на XVI веке» антихристово царство «могила» Иван Карамазов, здесь на высшей ноге, что называется! Здесь две бездны неэвклидово сошлись, и в них, по Алексею Фёдоровичу, - «всё одно и то же, совершенно однородное». С этакой-то ступеньки – как раз в «русские иноки», да и «житие Зосимы» писать – кирпичиком в основание новой Вавилонской башни! (Чуть не единственный случай, когда Ликушин готов понять «русских критиков», которым в эту самую минуту впору возопить, вслед за Митенькой: «молчи, Алёша!».)

Поздно: «Цикл времен совершен» (109;14), - изрекает Митя. Алексей идёт к Верховцевой, по её записочке, к ней же, торопя, посылает «ангела», со своим словом, Митя: «Велел, дескать, кланяться». «У нее высший ум» (110;14), - пытается возразить вдруг оказавшийся пугливым, неуверенным в себе, не торжествующим Алёша. Ему всего девятнадцать, а он уже привык мечтать о себе, как о совершающем и даже совершившем подвиг, пребывающем в торжестве славы своей на верху... Уж не в этом ли «высшем уме» кроется причина его «необъяснимого страха» пред г-жою Верховцевой? Уж не в том ли этимология имени ея? Увидим ещё. Пока же, напоследок, в Саду Исповеди Алексею Карамазову раскрываются «великие» митины секреты, во всех их подробностях, по нарастающей: хозяйки сада называются «шлюхами», выставляется фигура бывшего солдата Фомы, у которого, в секрете от хозяек, «засел» Митя; объявляется Грушенькино «серьёзное» намерение замуж за Митю «прыгнуть»; «распечатывается» «большой пакет под пятью печатями», с тремя тысячами в сотенных бумажках, под красною тесёмочкою и с «тайной» надписью – «Ангелу моему Грушеньке...»; обнаруживается роль лакея Смердякова – митиного соглядатая и доносчика; оглашается намерение старикашки-отца спровадить из дому брата Ивана – «денька на два, на три»; и, наконец, с головою выдаётся митина ненависть к отцу и признание, что «минута» может решить страшное дело – жить Фёдору Павловичу, или умереть от сыновьей руки: «Может быть, не убью, а может, убью» (112;14), - говорит Митя (обратите внимание на последовательность: сначала – всё-таки – «не убью»); и последнее – срок назван: «завтра аль послезавтра», ведь «цикл времён совершон»...

Вроде всё, пора прочь из сада, но ведь странность какая! Все эти секреты Митя выдаёт «на фоне» просьбы к брату – пойти к отцу и выпросить, а собственно – вымолить у того проклятые три тысячи (при всей ультимативности: «В последний раз случай ему даю быть отцом» (111;14).). Митя объявляет, что он «чуду верит»: «Чуду промысла божьего. Богу известно мое сердце, он видит всё мое отчаяние. Он всю эту картину видит. Неужели он попустит совершиться ужасу?» [Выделение моё. - Л.] (112;14).

Алексей, как и подобает «истинному реалисту», такому чуду не верит. Напомню: «В реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры» (24;14). Митя говорит, что отцу этот случай (дать денег, да и «быть отцом») сам Бог посылает, но Алексей не верит: «Митя, он ни за что не даст» (111;14), - отвечает Алексей. Не в силах ни чуду поверить, ни брату отказать, Алексей вдруг заинтересовывается подробностями дела, вдруг засыпает Митю уточняющими вопросами: что, кто, где и когда, и простодушный Митя выкладывает ему всё, до копейки. Диалог между братьями выстроен так, что Алексей от вопроса к вопросу подводит Митю к последнему, к крайнему, к страшному ответу – даю в лицах, самую концовку:

Алексей: «А вдруг Грушенька придет... завтра аль послезавтра?»

Митя: «Подсмотрю, ворвусь и помешаю...»

Алексей: «А если...»

Митя: «А коль если, так убью».

Алексей: Кого убьешь?»

Митя: «Старика. Ее не убью» (см.: 112;14).

Алексей уходит «задумчивый», утешив брата тем, что он верит, «что бог устроит, как знает лучше, чтобы не было ужаса» (112;14), идёт в дом к отцу, отложив на время визит к Верховцевой. Митя остаётся в саду «сидеть и чуда ждать» – невозможного чуда, потому что посланец его, хоть к отцу и придёт, а денег-то не попросит, отложит на потом, на завтра, на время. Отложит, хотя и случай подвернётся, и времени на то будет довольно, и настроение отца будет располагать...

Напомню, снова и в другой раз забегая вперёд: после того, как Митя «дерзнёт» поднять руку на Фёдора Павловича, изобьёт его, «Алеша пошел в спальню к отцу и просидел у его изголовья за ширмами около часа» (130;14); отец скажет ему: «Алеша, милый, единственный сын мой <...> Я только тебя одного не боюсь» (130;14); схватит и крепко прижмёт руку милого, единственного сына к своему сердцу, дозволит взять и унести образок – божией-то матери, вот про который <...> давеча рассказал» (130;14); зайдёт разговор и о деньгах, которые так нужны Мите и которых у него «нет ни капли» (131;14):

«Вчера было глупость мне в голову пришла, когда я тебе на сегодня велел приходить: хотел было я через тебя узнать насчет Митьки-то, если б ему тысячку, ну другую, я бы теперь отсчитал...» [Выделение моё. - Л.] (159;14).

Алёша выйдет из дома отца без денег и без... образка – без того самого, материного образка из «тёмной картины в косых лучах», без этой «светлой точки» среди мрака злобы мiра сего! По Мите, Бог «всю эту картину видит», но – Бог, а не «ангел» и вестник Алёша...

Он вообще склонен многое откладывать на время, этот посланец всех и вся – вера у него такая, такая романная судьба. Но как его судить? Неужто как иноязычника? Неужто, по Смердякову: «ведь неповинен же он в том, если от поганых родителей поганым на свет произошел» (119;14)?

Свобода выбора, свобода во всей её эмпирике, господа мои, свобода самонеосуществления в Боге... Но это я забежал. Время – вспять.

Алексей войдёт в дом к отцу на «громких и неожиданных» словах вдруг, точно валаамская ослица, заговорившего Смердякова: «не было бы греха и в том, если б и отказаться при этой случайности от Христова примерно имени и от собственного крещения своего, чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и искупить малодушие» [Выделение моё. - Л.] (117;14).

«На твою тему, на твою тему!» - радостно захихикает Фёдор Павлович, обращаясь к «милому, единственному» своему сыну Алексею.

Которое уж на сей недобрый, шкуродёрный счёт совпадение, да всё – случайное, как и прежние, все – злостно выдуманные Ликушиным, к классическому прочтению Достоевского отношения не имеющие, и тем более что речь «валаамова ослица» ведёт о невероятном для просвещённого XIX века случае, а именно – об одном внероманно реальном русском солдате, который, попав в плен к азиатам и «будучи принуждаем ими под страхом мучительной и немедленной смерти отказаться от христианства и перейти в ислам, не согласился изменить своей веры и принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа» (117;14).

(Усмехаясь: а ведь Смердяков «валаамовой ослицей» не по случаю назван, он ведь всего Алексея Карамазова в своей фразке выкричал – как есть, всего!)

Нет, не устанет Ликушин, лирически восклицая, повторять, вслед за нашевсёлым гением Пушкиным: ай да Фёдор Михайлович! ай да су... тончайший ювелир, мастер, гений нового и, главное, золотого, прямо не высказываемого, на вид не выставляемого слова!

В дом, где проживает Фёдор Павлович Карамазов, нужно будет вернуться, посидеть чуток «За коньячком», послушать, и внимательнейшим образом, «Сладострастников», и «Контроверзы» не забыть, но – в своём месте. Надо бы, вроде, остановиться на исповедании веры «милого Алексейчика», на его ответе отцу, что есть и «бог, и бессмертие» (123;14), да и, может быть, бросить всю эту лихо завёрнутую историйку, поверить Алёше, его искреннему словцу. Да вот Пётр Александрович Миусов мешает легковерию, с его парижским, с его нерусским «маленьким анекдотом», в котором речь шла о том, что есть, «хотя и немного, несколько особенных людей: это в бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты» (62;14). Странные это, по-моему разумению, христиане, ну так ведь и они, спроси их, так и отвечали б Фёдору Павловичу: «есть, мол, и Бог, и бессмертие, и в Боге-то бессмертие и заключено». Разве нет?

И на этой самой точке вдруг просверкивает замечательная такая деталька, с «нерусскостью» веры напрямую связанная. Я всё к «шкуродёрной» этой историйке, в другой раз. Казуист-иезуит Смердяков выводит на апогею «валаамово» своё рассуждение о том, что в отречении от Христа, под угрозой лютой смерти (сдирания живьём кожи), «коли и был [Поправлю казуиста сослагательностью: был бы. - Л.] грешок, то самый обыкновенный» (120;14), и тут же и поучает старика слугу Григория, «что никто в наше время <...> не может спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух, да и то, может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе» (120;14). Сказал Смердяков, и высветилось вдруг: с одной стороны, серой массой – всеобщее маловерие, с другой – ослепительно сияющие, одиноко затерянные где-то «в пустыне египетской» столпы Истинной Веры. Фёдор Павлович визжит – «в апофеозе восторга»: «так-то двух таких, что горы могут сдвигать, ты все-таки полагаешь, что есть они? <...> весь русский человек тут сказался!» (120;14). Иван Фёдорович подтверждает, «что это народная в вере черта» (120;14). Фёдор Павлович – к «милому Алексейчику», за авторитетным мнением: «Ведь совершенно русская вера такая?» (120;14). И Алексей вдруг отрицает: «у Смердякова совсем не русская вера»! Фёдор Павлович подсказывает «послушнику»: «Я не про веру его, я про эту черту, про этих двух пустынников, про эту одну только черточку: ведь это же по-русски, по-русски?» (120;14). И уж только теперь до Алёши «доходит», только теперь он вынужден, улыбнувшись, согласиться, что именно эта черта «совсем русская»! Страннейший случай глухоты проявился в этом моменте у «невыяснившегося», но будто бы горячо и искренно верующего героя – так полагаю. Напомню: «О, он отлично понимал, что для смиренной души русского простолюдина <...> нет сильнее потребности и утешения, как обрести святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему <...> Знал Алеша, что так именно и чувствует и даже рассуждает народ, он понимал это, но то, что старец именно и есть этот самый святой, этот хранитель божьей правды в глазах народа, - в этом он не сомневался нисколько и сам <...> Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей» [Выделение моё. - Л.] (29;14).

Вглядись, Читатель: какая надменность с высоты «собственного торжества», какая инородность и инонародность в этом «русском мальчике» проявилась-то, как он лжёт, как отступается и от себя, и от старца «своего», и как легко, будучи уловленным на лжи, снова отступается! Во что он верует – так странно?

А не в то же ли, во что веруют «русские критики»? Вот: «... важно, что, как правило, правдив и искренен Алёша»**. Тоже, своего рода, вера.

Нет, умолкаю, умолкаю и – на неделю. Воскликну ещё под занавес, разок, и всё, баста! Вот, восклицаю:

«А теперь все-таки к Катерине Ивановне!» (131;14) – за Митеньку «раскланяться»...

Ликушинское факсимиле недельной свежести.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 88.

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • ПОСТы и ПОСТМэНы

    Прочитываю из «допотопного», об одном из самых сложных пунктов в понимании марксизма – об «отчуждении»: «...…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments

  • ПОСТы и ПОСТМэНы

    Прочитываю из «допотопного», об одном из самых сложных пунктов в понимании марксизма – об «отчуждении»: «...…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…