likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Четвёртая. Игра с Жизнью.

Проигрыш. Andante grazioso.

 

Чувствую себя, господа, Дмитрием Фёдоровичем Карамазовым. Лезьте через плетень, - принимаю, всех – друзей и недругов. Определимся «на местности». Местность, она очень важна – в тех, особенно, случаях, когда действие, коему надлежит развернуться на ней, уготован ореол таинственной, многозначной надмирности, когда переосмысливается традиция и пересотворяется – в который уж раз – один из самых великих, самых загадочных и самых волнующих мифов человечества.

Изначально, в черновых набросках к «Братьям Карамазовым», у Достоевского было два «зеркальных» сада – две равноценных площади («с десятину или немногим более» (96; 14)*), по соседству расположенных и огороженных, где плетнём, а где и забором, окультуренных, отвоёванных у дикой, первозданной природы, имитирующих её; но в дефинитивном тексте «зеркальность» этих десятин была для чего-то спрятана, или, по слову Фёдора Михайловича, «не выставлена на вид». Но сами сады-то – остались! Первый сад, вместе с домом – присвоенная Фёдором Павловичем, правдами и неправдами, наследная собственность старшего его сына, Митеньки, из неё-то и корень и начало романного сыр-бора, сшибки сына с отцом; другой...
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Вот, послушайте, как странно, как причудливо эту, по соседству расположенную недвижимость «охозяивает» г-н Рассказчик, повествуя о первом романном выходе Алексея Карамазова в город (после скандала в монастыре, после изгнания его старцем Зосимою в мiр и проч.): «Тут в одном месте ему пришлось проходить даже очень близко от отцовского дома, именно мимо соседского с отцовским сада, принадлежавшего одному ветхому маленькому закривившемуся домишке в четыре окна. Обладательница этого домишка была <...> одна городская мещанка, безногая старуха, которая жила со своею дочерью, бывшею цивилизованной горничной в столице, <...> прибывшею домой и щеголявшею в шикарных платьях» [Выделение моё. - Л.] (95;14).

«Матрёшечный» принцип инвентаризации владения не может не вызвать улыбки («сад, принадлежащий ветхому домишке, а тем, в свою очередь обладает...») – это реакция номер раз, и на эту тему можно рассуждать долго, но не здесь (формат-с!); второе действие, какое необходимо должно последовать в ту же секунду, - вопрошение: зачем столь странная конструкция понадобилась Достоевскому, не за ради же одних токмо «кружавчиков»?

Но вот как раз «кружавчики»-то, в ту же самую секунду, и пошли, крутым бёдрышком поводя: «... дочка, приходя за супом [«на кухню к Федору Павловичу» (95;14)], платьев своих ни одного не продала, а одно из них было даже с предлинным хвостом. О последнем обстоятельстве Алеша узнал, и уж конечно совсем случайно, от своего друга Ракитина, которому решительно всё в их городишке было известно, и, узнав, позабыл, разумеется, тотчас. Но, поравнявшись теперь с садом соседки, он вдруг вспомнил именно про этот хвост» [Выделение моё. - Л.] (95;14).

Вот так память у Алексея, вот так нахлебники у Фёдора Павловича, вот так соседи, вот так обладатели владеющего садом закривившегося домишка – «хвостатые»! Нелепость шикарного наряда Марьи Кондратьевны – бывшей цивилизованной горничной, ныне живущей вместе с своей матерью подаянием, милостью скупейшего из городских обывателей, «сына и отца лжи» Фёдора Павловича Карамазова, косвенно, но и точнейшим образом указывает и на личину мнимого «послушника», и на «переодетость» семинариста и будущего «как бы» богослова Ракитина, через которых читателю становится известно о хвостатом «обстоятельстве», с одной стороны, с другой... с другой – не следует ли поджидать сближения столь схожих, хотя бы по одному только признаку «переодетости», персонажей? Разумеется, речь об Алексее и о Марье Кондратьевне, но и ещё кое о ком, и об этом ещё будет, непременно будет, дамы мои и мои господа!

Но вот «хвост»... Хвост этот почти незаметен, точнее – традиционно незамечаем «русскими критиками», несмотря даже на то, что он аж «двухаршинный»; хвост Марьи Кондратьевны заслоняется тенью главного романного хвоста, тоже... «костюмированного», «переодетого», и также – при Алёше Карамазове, в обращённых к нему словах обезумевшего вконец брата Ивана: «... он просто черт, а не сатана с опаленными крыльями, в громе и блеске. <...> не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он просто черт, дрянной, мелкий черт. Он в баню ходит. Раздень его и наверно отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки, в аршин длиной, бурый... Алеша, ты озяб, <...> хочешь чаю...» (86;15).

Словом, сплошная «чертовщина» вокруг «невыяснившегося» героя начинает клубиться, закруживаться и подвывать с первых же страниц романа... С пути не сбиться б!.. «К чорту!» - доносится из библейской беззвездности. Что ж, раз на то воля, перекрестившись, пожалуйте...

Обычно, прочитывая «гром и блеск» в словах Ивана, уязвлённого тем, что его «чином обошли», мелкого бесёнка, «самозванца» заместо могучего и ужасного демона прислали (и это «самозванство» также имеет свой сугубый, при Алексее Фёдоровиче-то, смысл), вспоминают падшего ангела – Денницу, но по законам тончайшего зеркального мира, выстроенного Достоевским, встаёт, заполняя весь окоём и Нечто Другое: «Ибо как молния, сверкнувшая от одного края неба, блистает до другого края неба, так будет Сын Человеческий в день Свой» [Выделение моё. - Л.] (Лук. 17,24); но если «скажут вам: “вот, здесь”, или: “вот, там”» (Лук. 17,23), знайте – там «переодетое», и потому «не ходите и не гоняйтесь» (Лук. 17,23). Это – об антихристе. И это – слова Христа...

Так что, дамы мои и мои господа, полюбуйтесь – какие развесёленькие кружавчики могут вырисоваться из самой предварительной попытки провести чуть более внимательную, вдумчивую, а не псевдонаучно-поскакливую рекогносцировку на романной местности. Но и это только вершки. Держитесь! - волком огрызаясь да глядя, волоком волоку вас в сцену 6-ю Первой части «Фауста», она так и называется – «Кухня ведьмы», где «Для нищих жидкий суп кипит»**. Именно в этой сцене Фауст, которому не удалось «вступить в союз с землею», выпивает свой пылающий кубок, отдаётся во власть Мефистофеля, «бросается в бездну», «летит в необычайное»; в этой сцене он видит свой морок, волшебное зеркало с Прекрасной Еленой, из этой кухни он отправляется в свой долгий, земной и заземный, путь. Но не старая ведьма над очагом привлекает (хе-хе) внимание Ликушина, а скинувший вдруг «рога и хвост и когти», щеголяющий «в фальшивых икрах», переодетый дворянином, рыцарем, бароном, в кармазиновом своём камзоле – Чорт, Мефистофель, требующий: «Не зови меня, старуха, сатаною!», потому, мол, что: «Теперь прогресс с собой и чорта двинул»***... Да-с, господа! именно Чорт и цвет его костюмчика (точно подмеченный в, известно, не блещущем точностью переводе Б.Пастернака), от которого, как смею полагать, пошли фамилии писателя Кармазинова из «Бесов» (Иван Тургенев – тоже, кстати говоря, автор «Фауста», своего), и, не без ехидства замечу, очевидно что и Карамазовых.

«Ну, нашёл чем порадовать! - усмехнётся деликатный читатель. - Мы и не в таких облачениях нечистого видывали; вот, намедни...» И тут уж, господа, такая метель, такая пурга образуется, что точно не будет нам ни пути, ни дороги, пока всех ведьм «русской критики» решительно замуж не выдадут. К чорту их, - в сады, дамы мои и мои господа, - в сады! Вот «Сад Марты», сцена 12-я Первой части «Фауста», где прогуливаются «Маргарита под руку с Фаустом, а Марта с Мефистофелем»****, где, собственно, и случается совращение Маргариты. Вот показанный Мефистофелем «сад прелестный» – в погребе Ауэрбаха, морок на головы компании гуляк. Но есть и сад позвучнее, погромче, познаменитее, позаметней – сад Второй части «Фауста» (Действие V), той самой, где случается «невинное», за клочок земли с домиком, убийство Филемона и Бавкиды, сад дерзновенной мечты ослеплённого Фауста:

Среди холмов, на плодоносном поле,

Стадам и людям будет здесь приволье;

Рай зацветет среди моих полян...

С «конечным выводом мудрости земной»:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой! *****

Помните вопрос впитывающего всё, как губка, жаждущего скорого подвига твёрдого на всю жизнь бойца Алёши Карамазова к мятежному и мятущемуся брату Ивану: «неужели имеет право всякий человек решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?» [Выделение моё. - Л.] (131;14).

Тема «Достоевский и “Фауст(ы)”» заслуживает отдельного, долгого и, поверьте, увлекательного разговора. «Великая молитва Гёте», кажется, отгремела, хвостатые «чортовки» теперь ходят на поклон к заправляющему чортовым варевом «бисову сыну» Смердякову и к не столь умелой сменщице его у котла – старухе Марфе Игнатьевне; а сам «чорт» Фёдор Павлович кроет по чём зря кухню монастырскую – и с «пескариками», и с «ухой со стерлядью», и с «медоком розлива братьев Елисеевых»...

Напоследок попрошу повернуть ваши головы направо, налево и кругом, вглядеться в глубину сада, где Митеньке Карамазову предстоит изболеться трёхчастной своей Исповедью. Вот, смотрите, - в в отдалённом углу открывается вашему взору «что-то вроде развалин стариннейшей зеленой беседки, почерневшей и покривившейся, с решетчатыми стенками, но с крытым верхом <...> Беседка строена была бог весть когда, по преданию лет пятьдесят назад, каким-то тогдашним владельцем домика, Александром Карловичем фон Шмидтом, отставным подполковником. Но всё уже истлело, пол сгнил, все половицы шатались, от дерева пахло сыростью» [Выделение моё. - Л.] (96;14).

Укажу на некоторые, разумеется, случайные совпадения: «лет пятьдесят назад», считая от времени написания «Братьев Карамазовых», умер Гёте; «Народная легенда о докторе Фаусте», действительно – стариннейшая, возникновение её относят к началу XVI века («пятнадцать веков, как пророк его написал: “Се гряду скоро” (225;14)), родиной её является Германия, «тогдашними владельцами», разумеется, немцы, «какие-то фон Шмидты», этимологически, кажется – кузнецы, в традиции, по поверьям, «близкие к чорту» люди. Вопрос: всё ли, к концу 1870-х годов, в фаустовой, титанической идее «истлело», все ли «полы сгнили», все ли «половицы шатались» настолько, чтобы прямо и провалиться в преисподнюю, или всё-таки «пути Господни неисповедимы», и Фауст оправдан, и нынешний Иов может быть вознаграждён?..

«Имя, имя!» - возопили уж галёрочные завсегдатаи, с критическим запалом в известных местах. Слышу. Слышу и отвечаю: Дмитрий Фёдорович Карамазов, Искушаемый и Многострадальный. Смотрите, - вот же он, в саду, в беседке, с коньячком и с великим, с золотым словом – поджидает.

Кода.

Достоевский, перенося будущего целователя земли Алексея Карамазова через плетень в сад, где уже помещён, куда загнан, где прячется и откуда следит за домом и садом отца бежавший из кельи Зосимы Митя (на самом деле следит – за своим, по праву, по закону, отнятым вне права и закона владением), даёт вдруг пространнейшее описание насаждений, называет по именам деревья и кусты, показывает «грядки с овощами», рисует пейзаж – дело для Достоевского необычное, почти и небывалое; и уж тем более «необычно», что «Средина сада была пустая» (96;14). Напомню: «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла» [Выделение моё. - Л.] (Бытие. 2,9-10).

Вот он – «Потерянный Рай» Достоевского, вот он – Сад Исповеди излюбленного моего Митеньки. Именно этот Сад становится его убежищем. Вспомните эпиграф «Братьев»: место для зерна уже приготовлено, потому как «свято место пусто не бывает».

Напоследок, пред расставаньем (ненадолго): у Достоевского чуть не везде и во всём – обратные общие места, как тот же Тургенев заметил, но «русским критикам» они не поддаются, им бы силёнок «прямые» места прочесть, да где взять-то?..

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Гёте. Фауст. В переводе Н.Холодковского. Издание Девриена. Петроград, 1914. С. 82.

*** Там же. С. 86.

**** Там же. С.114.

***** Там же. С. 418.

 

Заменою подписи, одна из «зеркальных» максим Ликушина: Мысль, которая неспособна удостоверить собственное отсутствие, не вышла ещё из зародышевого состояния. (Одному философу как-то подложил этого поросёнка, мудрец и опешил: «Как это понимать?» Вот и я теперь думаю: а и вправду, как? Или, может быть, вернее – чем? хе-хе.) Продолжим-с?

 

 

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…