likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

ДЕВоЧКА и ДОЖДь

Как бы таинственное дело

Решалось там, на высоте.

Ф.Тютчев

 

Девочка.

Маленькая, лет семи-восьми девочка-азиатка, может быть, киргизка по национальности (их много теперь в Москве), худенькая, в «блинном» личике малышка с искривлёнными пережитой младенческой какою-то болезнью ножками.

Смугла. Кареглаза. Тугие жгутики пары косичек вразлёт – как жгучие хвостики плётки-камчи. Голубенькое, в мелкий какой-то цветочек, платьице-«волан». Голубые носочки. Сандальки.

Всё – самое дешовенькое, но – чисто. И личико чистенькое. Некрасивое. И улыбка на пол-лица, что, сами понимаете, то ещё «буратинство».

Бежит: шлёп-шлёп сандальками. Ножки кривенькие (я уж говорил), частят мелким, спешливым шажком. (Когда дети бегут, если вглядишься – недоумение гарантировано: простым шагом скорее и надёжнее преодолеть намеченную дистанцию; задачка-каверза про «Ахиллеса и черепаху» во плоти; Зенон, которому приписывают, сколько помню, авторство головоломки, должен был быть великим человеколюбцем: иначе такого не заметишь.)

 

Бежит. Я ей навстречу – иду себе. Меж нами метров с десяток, не больше: «руку протянуть». Но ей до меня – квадриллион километров. А мне к ней шагомерить три вечности кряду. Мы – разномерные мiры, пара случайно пересёкшихся непересекающихся вселенных. Я-то её вижу, я схватываю её своим прилипчивым глазом, а она... Она не замечает малости вроде меня, как я не замечу мошки, козявки, насекомой пустельги, усиленно-напрасно трепыхающейся на ветру жизни, пускай у меня под самым носом. Лишь бы не куснула. Она ведь, мелкость этакая, может куснуть!..

Но передо мной «всего лишь» девочка; девочки не склонны к анализу и прогнозу. Девочки живут мигом, мгновеньем, они распахнуты ему – так, как не может распахнуться (силы нет) ни один, может быть, мальчик. Во всяком случае, мальчики такого рода – страшная редкость на нашей земле. Даже драгоценность (в этом, и только в этом смысле). Потому (повторюсь) она бежит и не замечает меня. Не видит. Я узок и мелок в моментальности громадного её окоёма.

Она бежит.

А её дождь лупит – огромный, в полмiра, глубиной в километр, а то и в два, «от Небес до самых до окраин». Дождь. Представляете – дождь, ливень! Да, да, я забыл, совершенно упустил из виду сказать, предуведомить: она бежит под открытым небом, а я, идущий ей (как бы) навстречу, - прохожу огромной, высокой, гулкой и теневой аркой. Такие часто бывают в «сталинских» домах.

Девочка бежит, и дождь – бежит, и они пересекаются. А я с ними – нет. Зато я вижу – вижу со стороны, как тот наблюдатель физических теорий, от степени внимательности существования которого зависит чуть не сам факт «бытия» элементарных частиц.

Я вижу: головка её – несоразмерно большая на детском тельце, явно мешающая выживанию несамостоятельного, малосмысленного существа (это всегда так, отчеркну я для почитателей «научного дарвинизма») принимает на себя всю тяжесть сыплющей с небес воды; огромные, прозрачные, холодные капли, разбиваясь, на подлёте к плодоносящей земле о неожиданное «препятствие», брызжут – каждая – тысячью, наверное, мельчайших брызг; и все они вместе, на вылете продетого сквозь городское мрачнолабиринтье солнечного луча, вспыхивают радужной, семицветной коронкой-нимбиком; а под ногами девочки, под кривенькими её ножками (шлёп-шлёп), под ступнями, одетыми в голубенькие, полусползшие носки, обутыми в коричневокожие какие-то сандали-растоптыши, на ремешках, отдаётся, зеркальным эхом, торжество жизнетворящей воды – те же, на всяком шажке вспыхивающие, многогранно сверкающие, неуловимые радужки...

- Нет, вы видите? - чуть не остолбенев, еле слышно спрашиваю я у попутнохожей тётки, лет сорока пяти, смурной, отягощённой магазинным пакетом со снедью и недобрыми, судя по выражению её лица, мыслями.

- Чего-о?! - в испуге шарахается от меня тётка.

Я смущённо улыбаюсь.

Нет, она, эта тётка, не видит. Она ничего (или почти ничего) в этой жизни не видит – ни хорошего, ни плохого, всё сплошняком, перемешью. В которой нет места минутному восхищению волшебством. Естественным волшебством. Природным.

Чужим. Для тётки – чужим. Открою завалящий секрет: когда человек не видит очевидного волшебства, он страдает от невозможности присвоить его. Просто – при-сво-ить. Слово в три слога. Смотри орфографический лексикон. У меня их много, этих лексиконов, в каждом из которых, во множестве, вырваны-вырезаны все страницы на букву «о»: ой! Я их вырвал-вырезал, сложил «самолётиком» и пустил на небо – Богу, пускай улыбнётся моей «молитве». Ну, и не обеднеет от отсутствия одной буковки великий и могучий (и без оной) русский язык. Его ведь так много. У меня, в лексиконах. Настоящий русский язык, он же весь, целиком и полностью – в лексиконах, которых, увы, у под-арочной «моей» тётки – ни одного. От бедности? Нет. От неразвитости любовной железы, спрятанной Богом то ли в головном мозге землеживущих, то ли где-то в кащеевом ларце, «на дубе том».

А любовь, настоящая, большая, огромная и неохватная, всемiрная любовь, какой удивительно мало («на всех не хватит»), она, во всех своих проявлениях – на букву «о». Это как нимб...

Эхе-хеюшки! Зафилиздипелся и всё пропустил. Почти всё. И тётку – вперёд себя, под дождь.

И девочка пробежала. Не останавливаясь. Мимо. Сквозь гулкую, теневую, высокую, а потому малозаметную и мало что значащую для неё арку «сталинского» дома. Пробежала и скрылась. И не надо её догонять. Пускай бежит. Бежит, пока ей бежится. Пока жизнь в червячках-козявках-мошках незамечаемых ею волшебных радуг. Пока она не добежала куда-нибудь и к кому-нибудь. К чему-нибудь. Например, к расовой, национальной, социальной, религиозной и проч. вражде и розни. К ненависти даже. К нелюбви к себе, некрасивой. Или, напротив, к плотоядной чьей-нибудь «любви»...

Храни её Бог. Храни её сумрачных, невесёлых и некрасивых родителей-киргизов (наверное, киргизов), вечно чужих в этом огромном, в этом исполненном великолепия контрастов, великом и могучем городе. Одном из нескольких великих и могучих (и прекрасных, и таинственных, и жестоких) городов нашей планеты.

Слышишь, меня, Господь Бог? Это я, юродивый дурачок Ликушка. Меня все в раю (я верю так) давно знают. Да. Знают «благодаря» одной из моих глупеньких мыселек, вот этой, может быть... Погоди, не отвлекайся, сейчас отыщу-отрою...

... Нет, всё-таки людей надо любить. Маленьких, во всяком случае. Я бы «даже» граждански-законодательно ввёл: непременно надо любить детей – каждому, а за нелюбовь к детям – без разницы, чьим, своим или совершенно чужим – исправительные работы, не наказанием, а научением. На срок. Иным, может быть, пожизненно. Но это – особенно и особливо (от прочих) «тупым».

А вот что касаемо любви к людям большим, «взрослым», тут, честно скажу, не знаю. Любить больших, «взрослых», надо быть если не Богом, то, как minimum, святым. Много ль «у нас» святых на земле, разве много, а, хор-рошие, добр-рые, л-лас-сковые не мои?..

(А Ты, Господь Бог, молчи, пожалуйста, не подсказывай...)

 

Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…