likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

4. Два мiра, две любви. Размышление Четвёртое (Бог знает, из каких уже пределов!)

Предуведомление: главка эта будет, по объёму своему, удвоенной против обычного, хотя текст «Братьев», в ней разбираемый, по объёму же, мизерен: уж больно важен вопрос, к которому подвели «Размышления», да и весь, в опубликованной пока части, «Убийца»; уж больно не хочется ради «формата» целостностью восприятия жертвовать. Так что, прошу извинить за вынужденную «невыдержанность».

 

«В последнее время начало становиться жутко за народ: кого он считает за своих лучших людей? Жид. Адвокат, банкир, интеллигенция» [Выделение моё. - Л.] (286;24)*. Это Достоевский. Неполиткорректно, разумеется, по нынешним временам, а кое-кому покажется, что антисемитским душком от обыденного, по XIX веку, «жида» отдаёт, но зато как современно, как точно, будто у нас, 130 лет спустя, подсмотрено! Разве – нет? Не кривя душою: разве – нет?

Но как, однако, затянулось это последнее время, как затянулось, дамы мои и мои господа...

Вот, прижившийся в самом сердце подгородного монастыря, прославленного «на всю Россию именно из-за старцев» (26;14), пригревшийся на груди последнего из них – Зосимы, в скиту, русский мальчик, ряженый в ряску, довёл наконец «своего старца в спаленку и усадил на кровать» (71;14).

Зачинается сцена, из которой «русские критики» выводят Алексея Карамазова «иноком». Старец, «пристально и как бы обдумывая нечто», смотрит на мальчика: «Ступай, милый, ступай, мне и Порфирия довольно, а ты поспеши. Ты там нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи» (71;14).
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

В этом пристальном зосимовом взгляде – вся его мысль об Алексее Карамазове, всё знание его прошлого («уже с год как проживал он тогда в нашем монастыре» (17;14)), настоящего (см. рефлексии, разобранные выше) и предвидение будущего. Вслушайтесь, - Зосима отделяет Алексея от настоящего послушника, Порфирия, и отдаляет от себя: «мне и Порфирия довольно». Начато внешне, по-видимости, мягко («ступай, милый, ступай»), но, по сути, жостче и не бывает: «довольно». Повод: «там нужен, ступай к отцу игумену, за обедом и прислужи». Повторю, вслед за Зосимой: «там нужен». Но неужели же кому может взбрести в голову – в ясном сознании и при трезвом рассудке, будто ряженый послушником мальчик способен каким-то образом помешать сильнейшему его, предотвратить непредотвратимое – скандал за обедом у настоятеля монастыря, скандал, который непременно устроит беснующийся отец этого мальчика! Нет, Зосима отсылает мальчишку, используя необходимость прислужить игумену за обедом в качестве предлога, повода, он почти лжёт – с одной стороны, с другой...

Но мальчишка артачится, прекословит непререкаемому слову старца: «Благословите здесь остаться», - просит он. Неслыханно, по «легенде о летающем гробе»! «Конечно, всё это лишь древняя легенда, но вот и недавняя быль: один из наших современных иноков спасался на Афоне, и вдруг старец его повелел ему оставить Афон, который он излюбил как святыню, как тихое пристанище, до глубины души своей, и идти сначала в Иерусалим на поклонение святым местам, а потом обратно в Россию, на север, в Сибирь: “Там тебе место, не здесь”. Пораженный и убитый горем монах явился в Константинополь ко вселенскому патриарху и молил разрешить его послушание, и вот вселенский владыко ответил ему, что не только он, патриарх вселенский, не может разрешить его, но и на всей земле нет, да и не может быть такой власти, которая бы могла разрешить его от послушания, раз уже наложенного старцем, кроме лишь власти самого того старца, который наложил его» [Выделение моё. - Л.] (27;14). Неужто, Читатель, в твоём зеркале пусто, неужто не видна тебе творимая очию быль? Напомню же: «В чудесную силу старца верил беспрекословно и Алеша, точно так же, как беспрекословно верил и рассказу о вылетавшем из церкви гробе» (28;14).

«Беспрекословно», говорите? Ну-ну...

И снова – Зосима, уговаривая исполнить по слову его: «Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси, молитву читай. И знай, сынок (старец любил его так называть), что и впредь тебе здесь не место. Запомни сие, юноша. Как только сподобит бог преставиться мне – и уходи из монастыря. Совсем иди» [Выделение моё. - Л.] (71;14).

Кому может быть «там нужнее» Алёша? Отцу игумену? Полноте. Фёдора Павловича смирить – устыдится, дескать, сына? Да ведь только что, в келье у Зосимы, ничуть не устыдился. Но настаивает, но отсылает, чуть не гонит мальчишку старец: «Прислужишь и пригодишься». Главное здесь – именно «прислужишь», в нём – идеал смирения, по Евангелию, когда Христос «начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан» (Иоан. 13,5), начал прислуживать; здесь возможное начало пути спасения – спасения собственной, обуянной гордынею души: а «подымутся беси, молитву читай». Бытово, расхоже, легкомысленно видят иллюстрацией к этому наставлению оборение беснующегося, скандалящего Фёдора Павловича: дескать, Алёша посылается молитвенным подвигом превозмочь «сына и отца лжи», дескать, вот он, изгоняющий сатану юный экзорцист – фигура, жест, деяние!..

Но если бы только «бытово», дамы мои и мои господа! Если бы...

«Слишком» уж прозорлив Зосима, «слишком» уж хорошо видит он восставших в полный рост бесов гордыни в юной душе, уверенной, что слава чудотворящего старца – её слава, его, собственное, Алёшино торжество; отчуждающей самого Зосиму от славы его. (Уточню: для самого Зосимы-то слава эта – тяжкий крест, иначе и быть не может!)

Уточню и в другой раз. Старцу дано Автором видеть то, чего Читателю пока, до «своего места», не дозволяется прямо разглядеть: он видит глаза Алёши. Он видит душу Алёши. Он читает в этой душе и вдруг, внезапно, от уговоров пойти и поспешить «прислужить и пригодиться» – Богу, срезает: «впредь тебе здесь не место». И как срезает, вслушайтесь: «Знай, сынок (старец любил его так называть)... Запомни сие, юноша»... Почувствуйте, что называется, разницу, уловите, сопоставьте интонацию начала и интонацию конца фразы.

Вот, вымолвлено, наконец: «и уходи из монастыря. Совсем иди».

«Алеша вздрогнул» (71;14).

Роковая минута, трагедийная строчка, достойная того, чтоб и Шекспир ей позавидовал! Известно: Фёдор Михайлович часто проговаривал диалоги своих персонажей; сохранилось свидетельство, как однажды он чуть не до смерти перепугал случайно подслушавшего нечто «убийственное» лакея, который побежал доносить своим хозяевам, будто гость их «замыслил убить кого-то». Известно и то, что читка Достоевским своих текстов и, например, пушкинского «Пророка» приводила публику в заворожонное состояние, разрешавшееся взрывами восторга, потрясала. Увы, у нас чаще читают и прочитывают буквы, Слóва – в данном случае Авторского, гениального Слóва – не слыша. О, Достоевский знал Слово, он жил Словом, он дышал им!..

Ну, раз так уж повернулось, да ещё как бы невзначай, отвлекусь-ка я, процитирую-ка вам, дамы мои и господа мои современники, самого Фёдора Михайловича – из «Дневника писателя» за 1873 год, задолго, казалось бы, до «Братьев Карамазовых». Главка с любопытнейшим заголовцем – «Ряженый». Вкратце, но предварюсь-таки разъясненьицем, вот: Достоевский в этой главке откликается на «ругательную заметку» в его адрес, помещённую в «Русском Мире» и подписанную «Свящ. П.Касторский» (за этим псевдонимом скрылся замечательнейший писатель Н.С. Лесков), и защищает рассказ М.А. Недолина «Дьячок», главный герой которого, не будучи монахом, женатый человек, поселился в монастыре; Лесков возмутился: «Какая жалкая, невозможная и смешная небылица!»**; Достоевский отвечал, что совсем даже не небылица, а самая правда живой жизни, и наголову разбил в этой полемике «Свящ. П.Касторского». Ловите мысль? Ну и ладно. Вот, о Слове, о Великом Русском Слове – Достоевский: «Видите ли, в чем тут главная штука: в том, что современные критики и хвалят, пожалуй, иногда современных писателей-художников, и даже публика довольна (потому что, что ж ей, наконец, читать?). Но критика наша понизилась уже очень давно, да и художники наши, большею частию, смахивают на вывескных маляров, а не на живописцев. <...> Драгоценное правило, что высказанное слово серебряное, а невысказанное – золотое, давным-давно уже не в привычках наших художников. Мало веры. Чувство меры уже совсем исчезает» [Выделение моё. - Л.] (88;21).

Предпринятая Ликушиным дерзкая попытка прочесть «Братьев Карамазовых» есть не что иное, как чтение невысказанного, золотого Слова Достоевского, как бы там ни ярились современные «русские критики». (Не без «серебра», разумеется.) А что о нашей с вами современности, о писателях-художниках и критиках, - судите сами...

Ну же, return, - та же сцена, Зосима и Алексей Карамазов – в спаленке:

«Алеша вздрогнул.

- Чего ты? Не здесь твое место пока. Благословляю тебя на великое послушание в миру. Много тебе еще странствовать. И ожениться должен будешь, должен. Всё должен будешь перенести, пока вновь пребудеши. А дела много будет. Но в тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя. С тобой Христос. Сохрани его, и он сохранит тебя. Горе узришь великое и в горе сем счастлив будешь. Вот тебе завет: в горе счастья ищи. Работай, неустанно работай. Запомни слово мое отныне, ибо хотя и буду еще беседовать с тобой, но не только дни, а и часы мои сочтены» [Выделение моё. - Л.] (71-72;14).

В Зосиме – истинная любовь, деятельная. «Работай, неустанно работай», - завет его. Работай над тем, чтобы сохранить в собственной, в своей единственной душе Христа, - говорит Зосима. Именно – сохранить уже поколебленное и мощно колеблемое, вот что! «Великое послушание в миру» только оттого и «великое», что послушание это даётся великому грешнику, а не великому борцу за счастье народов! (Усмехаюсь: за «настоящее царство Христово», в котором «раз и навсегда» решон вопрос «сведения небес на землю».) И как, помилуйте, мальчишке говорить, чтоб его «завести», увлечь... Так: «в тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя». Но это ж до какой степени надо быть «Свящ. П.Касторскими», чтобы всерьёз, с глубокомыслием и благочестивой ноткою в голосе утверждать, вынося на люди, в мiр, будто перед нами вдруг и уже «инок Алеша Карамазов, посланный в мир духовным учителем Зосимой для спасения других», как научают неофитствующие «русские критики»! Где тут о «других» сказано? Да и каких, к чертям собачьим, «других», когда ему себя бы спасти, свою многрешную, раздвояемую мечтательной любовью душу! Не забывайте, перед нами щенок девятнадцати лет отроду, какой он такой и разэтакий ещё «инок» и «спаситель»?! «Всё должен будешь перенести, пока вновь пребудеши» – завет, обещание, напоминание самого Достоевского о втором, о главном романе, о неминуемом покаянии великого грешника в романном будущем, через 13 лет, о возвращении в монастырь. (Позже, в минуту отречения Алексея, отречения от Зосимы, от его завета, от Бога, от Христа, от многотрудного дела деятельной любви отец Паисий прошепчет вослед уходящему скитальцу-страннику, приживальщику – с горестным удивлением: «Возвратишься еще!» (305;14).) Из каких, скажите на милость, по счёту пальцев наши профессора с докторицами этого своего «инока» высосали?! Чем соблазнились, как обманулись?

Смотрите, что об этом, именно об этом говорит сам Достоевский:

«Вот вы возлюбили какую-нибудь свою мечту, идею, свой вывод, убеждение или внешний какой-нибудь факт, поразивший вас, женщину, наконец, околдовавшую вас. Вы устремляетесь за предметом любви вашей всеми силами вашей души. Правда, как ни ослеплены вы, как ни подкуплены сердцем, но если есть в этом предмете любви вашей ложь, наваждение, что-нибудь такое, что вы сами преувеличили и исказили в нем вашей страстностью, вашим первоначальным порывом - единственно, чтоб сделать из него вашего идола и поклониться ему, - то уж, разумеется, вы втайне это чувствуете про себя, сомнение тяготит вас, дразнит ум, ходит по душе вашей и мешает жить вам покойно с излюбленной вашей мечтой. И что ж, не помните ли вы, не сознаетесь ли сами, хоть про себя: чем вы тогда вдруг опомнились? Не придумали ли вы новой мечты, новой лжи, даже страшно, может быть, грубой, но которой вы с любовью поспешили поверить, потому только, что она разрешала первое сомнение ваше?» [Выделение моё. - Л.] (26-27;26).

Вот они – плоды мечтательной любви, вот он, во всей обнажонности – скорый подвиг «русских критиков». Напомню и о некотором знании «души человеческой (психологии), чего каждый автор вправе ждать от читателя» [Выделение моё. - Л.] (129;30.1), и чего – увы! – Достоевский не дождался..

Но – вернёмся, ещё вернёмся, чтоб уж покончить на сей раз с затянувшейся главкой, да и в следующую часть «Убийцы» войти.

«Работай, неустанно работай», - говорит Зосима. При выполнении этого условия, этого завета, этого наказа, и Христос, по слову старца, сохранит напутствуемого на долгий и нелёгкий путь Алексея: «дела много будет», «много тебе еще странствовать».

Это словечко – «странствовать» – очень ёмкое и очень важное – для Достоевского и у Достоевского. Оно ключевое, по Достоевскому, для современной ему эпохи, в которой и Пушкин, и Лермонтов, и Некрасов, и Толстой... В «странниках» или «скитальцах» – «бесспорная и осязательная» правда жизни, по Достоевскому. Об этом ещё будет – в своём месте, пока же позволю себе несколько цитат.

Из знаменитой «Пушкинской речи»: «В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем. <...> Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей Русской земле, поселившийся. Эти русские бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество и еще долго, кажется, не исчезнут» [Выделение моё. - Л.] (137;26).

Из «Подготовительных материалов»: «От своих отстал, к чужим не пристал, жаждущий внешних идеалов – внешней спасающей силы. Укажите ему тогда систему Фурье, который еще тогда был неизвестен, и он с радостью бы поверил в нее и бросился бы работать для нее, и если б его сослали за это куда-нибудь, почел бы себя счастливым. Нашлась бы внешняя мировая деятельность - до 1-го разочарования, разумеется» [Выделение моё. - Л.] (216;26).

Ещё, из «Материалов» же: «Овладей собою сначала и увидишь рай. Это уже указание, это уже русским духом повеяло. Не безграничная личность, а смирись, подчини себя себе, овладей собою, - что, впрочем, и есть самое сильное проявление личности, а не требуй прав человечества, не то первый позовешь на помощь закон. Да, тем и кончишь. Когда ты первый их не достоин и первый в этом идеальном обществе производишь диссонанс своей злобой и жадностью наслаждений даром, за которые ничем нравственно не хочешь платить. <...> Овладей собою и узришь правду и станешь достойнейшим праведником» (214;26).

Как это ни странно может на первый взгляд показаться, но в этих, в последних из процитированных слов Достоевского, и есть залог второго, ненаписанного романа «Братьев», залог предназначенного Алексею Карамазову долгого и многотрудного пути, в котором «дела много будет», в котором он обречён увидеть много горя, но в горе этом и попытаться обрести счастье – счастье покаяния, счастье овладения собой, смиренное счастье вернувшегося к Христу и к Истине великого грешника. Такова была Великая Надежда Достоевского, таково было и «предвидение» старца Зосимы...

Но полно! Вновь – назад и, неэвклидово, - вперёд: в спаленку Зосимы:

«В лице Алеши опять изобразилось сильное движение. Углы губ его тряслись.

- Чего же ты снова? - тихо улыбнулся старец. - Пусть мирские слезами провожают своих покойников <...> Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих» [Выделение моё. - Л.] (72;14).

Обратите внимание: как изменился вектор промысленного старцем движения направляемого им русского мальчика – от «ступай к игумену, за обедом и прислужи», до «Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих». Это уже совсем иное измерение, дамы мои и мои господа!

Но что же мальчик?

«Возражать было невозможно, хотя Алеше чрезвычайно хотелось остаться. Хотелось ему еще спросить, и даже с языка срывался вопрос: “Что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию?” – но он не посмел спросить. Он знал, что старец и сам бы, без вопроса, ему разъяснил, если бы можно было. Но значит, не было на то его воли. А поклон этот страшно поразил Алешу; он веровал слепо, что в нем был таинственный смысл. Таинственный, а может быть, и ужасный. Когда он вышел за ограду скита, чтобы поспеть в монастырь к началу обеда у игумена (конечно, чтобы только прислужить за столом), у него вдруг больно сжалось сердце <...> пред ним как бы снова прозвучали слова старца, предрекавшего столь близкую кончину свою. <...> Но как же он останется без него, как же будет он не видеть его, не слышать его? И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из монастыря, господи! Давно уже Алеша не испытывал такой тоски» [Выделение моё. - Л.] (72;14).

Ну, вот: мальчику толкуют и пророчат о многих странствованиях, о многих делах, о великом горе, о неустанности в работе, о молитве, о спасении, о Христе... А мальчика прожигает «таинственный и ужасный смысл» зосимова поклона, и кому – братцу Митеньке! Сопоставьте: Митеньке Зосима кланяется в ноги, а ему, любимому Алёше – на дверь указывает, в мiр гонит, одного бросает! Да это уже и не Зосима вовсе, это как будто сам он, Алёша, со всею присвоенной им, отчуждённой от Зосимы славою – почти необразованному и беспутному братцу Митеньке земно поклонился!

«Давно уже Алеша не испытывал такой тоски».

Напомню: «Алеша почти всегда замечал, что многие, почти все, входившие в первый раз к старцу на уединенную беседу, входили в страхе и беспокойстве, а выходили от него почти всегда светлыми и радостными, и самое мрачное лицо обращалось в счастливое. Алешу необыкновенно поражало и то, что старец был вовсе не строг; напротив, был всегда почти весел в обхождении» [Выделение моё. - Л.] (28;14).

Какая таинственная и ужасная перемена! Есть от чего затосковать. С первого же шага. Затосковать настолько, что неисполненными останутся все до единого из заветов и наставлений старца. Все. Начиная с того, что и у игумена за обедом прислужить не удастся, и около братьев остаться, и проч., и проч. «Великое послушание» вымечтанного «русскими критиками» девятнадцатилетнего «инока» окончилось, не начавшись. Но ведь вдумайтесь, в конце-то концов: что изгнание ряженого послушником Алексея «в мiр», что «посылание» его туда с миссией «спасения других», по сути – пустышка, формальность, ни «великого», по «заведующим Достоевским», смысла, ни значения не имеющая; ну, посудите: как можно послать или изгнать кого-то куда-то, когда этот кто-то оттуда, из этого «куда-то», из мiра, и не выходил!

Научая Алёшу быть «около обоих братьев», а по сути, между ними, Зосима поставлял его на высшую ступень свободы выбора – между крайним неверием (читай – безумием) Ивана и нарождающейся, обречённой на многие странствования верою Дмитрия.

Именно в Дмитрии Фёдоровиче Карамазове, в братце Митеньке Достоевский (по Ликушину) и увидел и предчувствовал «этих грядущих людей, которым принадлежит будущность России». В этом – «таинственный и ужасный смысл» так поразившего Алёшу зосимова поклона.

Что ж, есть, кажется, о чём пошевелить и пораскинуть серым веществом – на недельку, не правда ли, дамы мои и мои господа? О возможности выбора, о неисповедимости путей, или... о чём-нибудь современном, к примеру, о...

... да хоть о том, что на этом самом месте должна стоять подпись – «Ликушин».

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Цит. по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. Т.21.С.81.

 

 

 

 

 


 

 

 

Subscribe

  • ДУМ-ДУМ

    Прочитываю у известного филолога, вдруг решившего «похудожествовать»: «Солдаты грелись у горящих костров» 1…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments

  • ДУМ-ДУМ

    Прочитываю у известного филолога, вдруг решившего «похудожествовать»: «Солдаты грелись у горящих костров» 1…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…