?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

September 20th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
09:23 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

3. «Истинный реалист», или «Как усидеть меж двух стульев». Окончание середины.

 

Не раз и не два показывалось в этом тексте, как, казалось бы, цельный, вызолоченный купол догмы подтачивается и разрушается её восприемниками – изнутри. Выставлялось на обозрение, как с помощью словесной эквилибристики, умолчаний, подмен и проч. чудовищную химеру представляют кумиром идеальных форм и пропорций. Выставляю именно потому, что язвы эти, каверны, трещины и лакуны «критической мысли» в большинстве своём остаются невидимыми для Читателя, которому учёным сообществом оставлена ролька статиста, место и маска профана; и Читатель, видя позлащённый кумир, верит навязываемому чувству, искушению иллюзией. «Ах, Алёша! - восклицает Читатель. - Он такой, такой... Мы его любим».

Словом, цельный образ.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Но посмотри, Читатель, как змеится мысль одного из виднейших «русских критиков»: «Герой стремится к “правде” и “подвигу” скорейшими путями. <...> Да и слишком сильное чувство любви к одному только старцу не так безусловно хорошо, как вначале может показаться. Все эти и подобные соображения возникают у читателя не сразу, а лишь впоследствии, когда мотивы предварительной характеристики Алеши начинают возвращаться. Обрастая дополнительными намеками, ассоциациями, они приобретают двойственный характер, наводящий читателя на мысль о возможности дурных поворотов в судьбе главного героя. <...> За исключением момента самолюбования <...> все в характеристике «мечтательной» любви соответствует тому чувству, с каким Алеша вступает на «монастырскую дорогу». К любви «деятельной», к делу «жестокому и устрашающему», к «работе и выдержке» герой еще не готов. А потому его выбор, несмотря на то что он естествен для этого житийного по сути героя, пока имеет самый торопливый и самый предварительный характер. Он, может быть, служит намеком на будущее, предсказывая его, но не очень важен в настоящем, ибо герой прямо начинает с того, чем он, вероятно, должен был бы кончить»*.

Итак, выбор дороги «не очень важен в настоящем, ибо герой прямо начинает с того, чем он, вероятно, должен был бы кончить». Запомню!

Смотрите, что опускает, доказывая свою формулу, критик: «вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна поразила его» [Выделение моё. - Л.] (25;14). Критик опускает интонацию («потому тóлько»); следует читать: «только лишь потому»; и – далее: «что в то время»; следует понимать, что г-ну Рассказчику известно и о «другом времени», и о другой, следовательно, дороге, которая позднее смогла «поразить» и увлечь героя. Известно и направление, в котором ведёт эта, другая, дорога: «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и социалисты» (25;14). Но критик не слышит голоса Достоевского (не может или не желает слышать?).

Именно на этом пункте окончательно проясняется очень важное: отчего дорога, избранная Алексеем Карамазовым, вдруг, на имени псевдосоциалиста Ракитина, «заблудившего по переулкам», называется «хрустальной». Всего-то: она ведёт к «хрустальному дворцу» – сладчайшему сну современных Достоевскому русских мальчиков-социалистов, Вавилонской башне чреватой апокалипсисом Европы. Напомню: «хрустальный дворец» – постоянный объект в произведениях Достоевского, с самого зачина великого пятикнижия до поздних страниц «Дневника писателя»**.

Что ж тогда в Алексее Карамазове может быть «житийного», спрашивается? Посмеиваясь, позволю себе передразнить г-жу Ветловскую: «Ничто в существующей части романа не подтверждает этой мысли». «Житийность» Алексея Карамазова может существовать лишь в потенции; может возникнуть лишь при одном условии, именно: если некий святой старец, выслушав в конце пути «великого грешника» исповедь о его полной страшных грехов жизни, даст ему совет, аналогичный тому, что дал монах Тихон антихристу Ставрогину в «Бесах», и совет этот, а значит и новый, покаянный путь будут приняты, и житие начнётся.

Но Читатель и на этом будет продолжать дуться на Ликушина, восклицая, точно заведённый: «Ах, Алёша! Он милый, он кроткий, он любящий. Всё, что Ликушин пишет о нём, совсем не похоже на правду!..»

Что ж, пускай этому Читателю ответит современник Достоевского, состоявший с ним в переписке, адвокат и поэт А. Боровиковский, который видел своими глазами юных, милых, вовсе не зверского, не разбойничьего, не кровожадного вида революционеров, видел на скамье подсудимых: «Это “опасные” люди – страшнее целых армий, потому что мир будет побежден не войною, не насилием, а <...> кроткою, страдающею любовью, не сильные, а “кроткие наследуют землю”… Но судьба права только в этом смысле…» (351;25)***.

Текст Достоевского всегда «бликует», всюду-то по нему расставлены зеркала, зеркальца и их осколочки. Вот г-н Рассказчик говорит о близости Алёши к старцу Зосиме: «жил в самой келье старца, который очень полюбил его и допустил к себе» (28;14); тут же объясняется Алёшин «круглосуточный» (по степени близости: «жил в самой келье») интерес к Зосиме: «на юношеское воображение Алеши сильно подействовала эта сила и слава, которая окружала беспрерывно его старца» (28;14); но говорится и об изумительной прозорливости Зосимы: «с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово» (28;14).

Как же такой прозорливец не усмотрел в «ангеле» будущего злодея? Но вот где апогея этой неэвклидовой прямой, выстроенной Достоевским: «Монахи про него [Про старца Зосиму. - Л.] говорили, что он именно привязывается душой к тому, кто грешнее, и, кто всех более грешен, того он всех более и возлюбит» [Выделение моё. - Л.] (28;14).

Вопрос: какие же великие грехи мог усмотреть чудесно прозорливый Зосима в лице (в «лике») девятнадцатилетнего «ангела», чтобы так к нему привязаться и так его возлюбить – так, чтобы, выделив из всех прочих, не спускать с него глаз, чтобы всегда, сколько это возможно, держать мальчишку под неусыпным надзором?!..

Но ведь и Алёша следит за старцем, ищет в нём чего-то своего и... лжёт ему – помаленьку.

Одна из «келейных» сцен. Начинается разговор о настоящих государстве и церкви, настоящих преступлении и преступнике, настоящем суде, который завершится пророчеством Зосимы о будущих государстве и церкви, будущем суде, будущих преступлении и преступнике. Зосиме нехорошо, он плох... «Но он, очевидно, не хотел распустить собрание; казалось, он имел при том какую-то свою цель – какую же? Алеша пристально следил за ним» [Выделение моё. - Л.] (56;14). Разговор вершит монолог Зосимы, который утверждает, что церковь и теперь «не теряет общения с преступником, как с милым и всё еще дорогим сыном своим», а в будущем, «если бы всё общество обратилось лишь в церковь», то «церковь, сомнения нет, понимала бы будущего преступника и будущее преступление во многих случаях совсем иначе, чем ныне» (61;14). «Алеша следил за всем с сильно бьющимся сердцем. Весь этот разговор взволновал его до основания. Он случайно взглянул на Ракитина; <...> Алеша догадался, что и Ракитин взволнован, кажется, не меньше его; Алеша знал, чем он взволнован» (62;14). Более того: «он знал его мысли (хотя знал их один Алеша во всем монастыре)» [Выделение моё. - Л.] (40;14).

Г-н Рассказчик не растолковывает, чем же именно так взволнованы Ракитин и Алёша, какое касательство эти «русские мальчики» имеют к обсуждаемому предмету – настоящему и будущему церкви, государства, общества, преступления и преступника. Лишь много позже уясняет читатель, что семинарист Ракитин «бесчестен», что он лицемер: в Бога не верует, а значит, пред Богом и Церковью, настоящий преступник, хотя и «решительно не сознает того сам» (79;14). Сознаёт это Алёша, и его это «мучит». Исповедался ли Алёша в своём мучении, в своём знании старцу? Судя по той лёгкости, с какой он обошёл установленное Зосимой правило получения писем «подвизающимися» и, не докончив молитвы, принялся читать любовное письмо Lise (детское, разумеется, всё ещё детское!), то – нет, не исповедался, утаил. Но ведь: «Тут признается вечная исповедь всех подвизающихся старцу и неразрушимая связь между связавшим и связанным» (26-27;14). Но ведь: «по обычаю, даже письма от родных, получаемые скитниками, приносились сначала к старцу» (145;14). Ну, воскликает простец Ликушин, неужели этакая мальчишеская шалость, этакие-то полудетские секреты и есть преступления Алексея Карамазова, и есть тот самый зреющий в нём великий грех, заставивший Зосиму так страшно «возлюбить» его?

Вчитайтесь в легенду о летающем гробе, в ней ответ. Ответ следующего содержания: «От греха же и от дьявола не только в миру, но и во храме не убережешься» (145;14).

Случайностей, оговорок в «Братьях» нет: Достоевский намеренно, в самом начале романа выписывает первую, зеркальную линию внешнего подобия, к которой впоследствии ещё вернётся – будто бы объясняя привязанность старца схожестью «ликов» Алексея и покойного, вдруг исцелившегося от смертельной заразы «социализма», предсмертно уверовавшего в Христа юноши Маркела. Как не вспомнить г-жу Ветловскую: «ибо герой прямо начинает с того, чем он, вероятно, должен был бы кончить».

Нет, дамы мои и мои господа, тысячу раз нет: здесь не эвклидова прямизна, не эвклидова простота! Герой начинает с того, что видит себя в ареоле славы старца, прошедшего земной путь до конца, постигшего на этом пути, что спасение есть деятельная любовь. Но то – старец, он – окончательно «выяснившийся», вполне «определённый» «деятель», даже так: делатель. Алексей Карамазов – иное, противное, противо(по)ложное. И любовь его – «деятельная любовь», есть искажение светлого образа в кривом зеркале искажонной души. Герой прямо начинает с искажения, с лжи, с скорого подвига. Далее последует череда преступлений. До покаянного «конца» – дорога длиною в жизнь.

«Русские люди, когда они наиболее выражают своеобразные черты своего народа, - апокалиптики, или нигилисты»****, - рубил Бердяев. Сказано о «чудаке» Алексее Карамазове, что он «носит в себе» «сердцевину целого» (5;14), в нём сошлись «своеобразные черты своего народа», т.е. он, Алексей Карамазов, и апокалиптик, и нигилист. В одном лице. В нём – и «частность и обособление»; в нём же – «сердцевина целого». «Или» бердяевское в данном случае – лишнее, нанесённое, по слову Достоевского, «наплывным ветром».

Вообще, удивительна искажающая сила этого «наплывного ветра». Вот, один из первых и знаменитейших исследователей Достоевского – Л.П. Гроссман, пишет: «центральная тема романа – отцеубийство – символизирует историческое явление, всегда глубоко волновавшее Достоевского – цареубийство»***** [Выделение моё. - Л.]. Казалось бы, соедини с указанием Суворина и вдовы Достоевского на предназначенную Алексею Карамазову во втором романе роль, и всё тут же станет на свои места. Небольшое усилие – прочесть роман, и понять, о чём и о ком он! Но нет, «наплывной ветер» несёт мысль достоевистов по романным закоулкам, разбивает на «доминанты» и «второстепенности», развеивает в мелкодисперсную пыль, топит в лужицах ложномыслиц. Попробуйте ответить на закономерно встающий и простой, простейший вопросец: есть «центральная тема романа», отражающая это самое «явление», эту идею – отце- и цареубийство; в ком эта идея может быть воплощена, кто носитель её, какой именно из персонажей, из героев романа? Неужели же стоящий на краю могилы безумец-теоретик, лжепророк Иван Фёдорович? Или Смердяков, волею Чорта восставший из могилы? Или же сам Чорт?

Как это ни смешно, к последней версии, взросшей на глубоко удобренной постмодернизацией сознания почве, склоняются многие достоевсковеды: мистика в моде, отчего бы не быть и такой мистике! Поразительно! Неужели же, и вправду, «до чортиков дописался» Фёдор Михайлович?

Исходя из догматического представления о романе, «заведующие Достоевским» на этот, как и на многие другие, прямо поставляемые вопросы ответить не в состоянии. Противоречий в теориях и теорийках накапливается всё больше, положительных решений вообще не наблюдается. Выход? Достаётся «гордиев меч», и идея второго романа отсекается: его, дескать, нет, а раз так, то и не должно было быть.

Логика? В ней ли дело!..

Так, вслед за Алексеем Карамазовым, меж двух стульев – в вакууме, пытается рассесться достоевсковедческий «квартет»; здесь же предлагается поместиться и читателю – с периодической переменой знаков и мест, согласно веяниям времени. Плоды?

«Происходит нравственная идиотизация человеческой природы, теряется всякий критерий добра и зла»******.

Приписка к факсимильному оттиску: «На недельку, до второго...» 28.08.08.

 

* В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 198-199.

** Хрустальный дворец (Crystal Palace) был построен по проекту арх. Дж.Пакстона в Лондоне, в Гайд-парке, для Всемирной выставки 1851 г. Чернышевский так описывал его в обозрении, опубликованном в «Отечественных записках» (1854 г.): «Это какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то пророчество из Апокалипсиса, в очию совершающееся. Вы чувствуете, что много надо вековечного отпора и отрицания, чтоб не поддаться, не подчиниться впечатлению, не поклониться факту и не обоготворить Ваала…». В романе «Что делать?» (1863) Чернышевский возвращается к образу Хрустального дворца, изображая «будущее» в «Четвертом сне Веры Павловны». Достоевский откликнулся на апокалипсический образ ещё в «Записках из подполья» (1864).

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. // Бердяев Н.А. Смысл творчества. М., 2004. С. 387.

***** Л.П. Гроссман. Достоевский. М., 1962. С. 517. (Гроссман, в свою очередь, отталкивался от В. Комаровича).

****** Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. // Бердяев Н.А. Смысл творчества. М., 2004. С. 443.

 


(6 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:September 20th, 2008 05:46 pm (UTC)
(Link)
Спасибо. хороший текст.
[User Picture]
From:likushin
Date:September 20th, 2008 06:57 pm (UTC)
(Link)
И Вам - спасибо. Ваша цитата из Златоуста очень пригодилась.
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:September 21st, 2008 02:47 am (UTC)
(Link)
Рад, что пригодилась. Сообщу-ка я Вам еще одну; мне кажется, что она тоже может быть "в тему": "И маденец видит, слышит и говорит мноое, но ясно ничего не видит, не слышит и не говорит; он и мыслит, но ни о чем не мыслит раздельно; так и я, хотя знаю многое, но не разумею способа существования предметов" (Собрание творений. Т. 1. Кн. 2. С. 497).
[User Picture]
From:likushin
Date:September 21st, 2008 05:02 am (UTC)
(Link)
Да. Вы правы. И эта пригодится. Спасибо Вам.
[User Picture]
From:likushin
Date:September 20th, 2008 06:46 pm (UTC)
(Link)
И Вам - спасибо. Ваша цитата из Златоуста очень и очень пригодилась.
[User Picture]
From:racoshy
Date:September 23rd, 2008 02:26 pm (UTC)
(Link)
Присоединяюсь - очень и очень интересно. И отлично изложено. Но жду полного текста - вот его хотелось бы в журнал. На роман все же места не хватит - он очень велик, а сокращать - это все же по живому резать.

> Go to Top
LiveJournal.com