likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

ЦАРСТВО не от МiРА сего (Тризна по журналу HODDION)

Есть, если делить «строго» и «справедливо», поэты «для поэтов», как, например, Велимир Хлебников, есть поэты «для души» и «для мысли» (Есенин, например, и Тютчев), есть поэты «для парадокса и идеи» (ОБЭРИУты), и есть, наконец, поэты «для рифмы» и «для размера» (тут я примеров приводить не стану, «из вредности» и, конечно, сознавая условность такого рода «классификации»).

Но есть, оказывается, поэты «для Царей». Для Ветхозаветных Царей, попирающих ногами время, выпевающих себя – до донушка и до капельки – в Великую Песнь двоемiрья.

Цари эти безвозвратно «прешли», а вот Поэты «для них» время от времени навещают сей мiр.

 

Я, собственно, - об авторе, известном в пространстве Livegournal под ником Hoddion. Мне известно его «человеческое» имя, но оно, да простит Оддион, ничего для меня не значит: в нём нет знакового в отношении личности, обозначающего – для того мiра, где эта личность обречена пребывать. Мiр Оддиона и мiр человека, известного под этим знаком, они «всего лишь» противовесы по отношению не друг к дружке, но к целому их «случайно» общего мiра-не-от-мiра-сего.

 

***

Оддион редко публикует (публиковал) свои стихи в Livegournal, однако я, каким-то «странным» образом, всякий, или почти всякий раз к ним поспеваю (отпоспевался). Вряд ли такого рода публикации могут потрафить тщеславию автора и никогда, пожалуй, они не соберут сколько-там откликов-комментариев, чтобы вывести текст в виртуальный «топ», да этого и не нужно (смею думать): тут целеполагание из иных пределов, тут, если угодно, «физиология нерва», не терпящая присутствия толпы. Вернее, как кажется, - не терпящая проявления её присутствия, отстраняющаяся от такового, соблюдающая, как иные блюдут Закон, условие потаённости, незримого присутствия целого пустоты; «целого» в том смысле, что чреватого потенцией заполнения, в самых катастрофических, может быть, взрывоопасных проявлениях-феноменах этой «потенции».

Так созидаются Мiры – из «ничего», в «одно мгновение». Аплодисман публики в это «мгновение» невозможен, но он будет, непременно будет, то есть он «есь» – факт.

«Безумие – отвращаться от мира, безумие – полагаться во всем на непостижимую волю Бога, безумие – не ведать границ своим исканиям; все это темы древние, милые сердцу мистиков»1.

Поэт не может не быть мистиком, и всякий настоящий мистик обязан быть Поэтом.

Уходит мистика – остаются размер и рифма, некстатные пустотки цезур, мёртвая скорлупа блядливой бабы-Поэзии (см.: Елена Прекрасная греческих мифов).

 

***

Оддион не поэт из московской квартиры или с Василеостровской, положим, подветренности; в нём, обща, можно заметить полнейшее отсутствие «биографической географии», хотя сам он, как мне показалось, силится к этой как раз «географии» пробиться.

Откуда и для чего?

Из мифа и «для жизни».

Проложены ли дороги из мифа в жизнь, и случались ли на них путники, а если случались, то удалась ли кому столь безумная попытка – преодолеть непреодолимое, добрести из себя к себе, из плоти в амальгаму, из целого в часть?..

А может, всё «ровно наоборот», и жизнь, «реальность» вовлекается в целое мифа некой его частью?

Пляшущий в дорожной пыли венценосный безумец, «христианский суфий» (sic!) – вот образ Оддиона, действительный для меня. Будучи перенесённым в «действительность», он мгновенно истаивает, осыпается, смешиваясь с облачком подножной пыли, «перестаёт быть».

Я – повелитель без «я»

Источник без сновидений

Вино без рождений

Вода без нытья...

Так заявляет себя один из персонажей Оддиона. И я «ему», «им» – верю.

 

***

Совершенно «посторонняя» цитата, а в ней, парадоксально, - весь Оддион, такой, во всяком случае, каким я его вижу и, главное, хотел бы видеть:

«Аристократ стремится наименовать себя и все вокруг, всему придать особенность, и в первую очередь знаково определить самого себя, представить себя в качестве знака, который творит новые знаки и придает осмысленность и связность миру. Каждый его поступок, действие, жест есть лишь символы его особенного ценностного существования, но это знаки особого рода, по которым нельзя судить о субъекте, т.к. только он своим существованием придает им характер знаков, иными словами, они не могут быть прочитаны никем, кроме того, кто их создал или воспроизвел. <...> Аристократ сохраняет себя и свои ценности в вербальной истории, и они воспринимаются иными социально-нравственными субъектами в их вербальной откровенности»2.

Высшее проявление «вербальной истории» и «вербальной откровенности» – поэзия, высшая ступень поэзии – миф.

Без выкупа нет житья

Без купания нет любви

Язык – юрдон бытия:

Цена головы.

Таковы символы «особенного ценностного существования» личности по имени Оддион. Только равному дано их прочесть, а есть ли, а возможны ли «равные» в том мiре, где «цены», что очевидно, запредельны, «заоблачны», определённо-безноминальны: близко не подходи, - «нахлынут горлом и убьют».

 

***

Пропади пропадом, «необыменная земля»3! Станьте земля и небо и море новые, непреходящие, где всякая песчинка, всякая капля, всякий глоток воздуха «обыменены», где не природа превращена в историю (Нитше), и уж тем более не история в природу, но где Царь совлёк с себя Царское достоинство, такового достинства (Царства) не лишившись, но преобразив целое мiра во Все-царя – и песчинку, и каплю, и глоток, и себя с ними и в них.

Это «особый тип ответственности», по которому истинная весть о мiре есть миф, а истинная природа не терпит суеты делания и делений, она есть целое:

«Аристократическая природа, как и гениальная природа (гений есть целостная природа, а не только какой-нибудь огромный дар), не есть какое-либо положение в обществе, она означает невозможность занять какое-либо положение в обществе, невозможность объективации»4.

Это и есть, верно, частный (и всеобщий) случай проявления Пушкинской формулы: «Ты Царь, живи один».

Тугое время.

Не поддаётся!

 

***

Есть Поэзия или нет, имеется «факт литературы» или нет? «... слова да и нет изобретены людьми решительными и для людей решительных»5.

Для «факта литературы» необходим «факт идеи», большой, сильной, новой или «хорошо забытой», но – идеи. Если идею удаётся раскопать, критик обретает статус «Шлимана» с его Троей (долго не признававшегося «научной общественностью» полубезумного купца-торговца Шлимана); если раскопки ничего не дают, то либо литература в нетях, либо критик, как ему и положено быть в русском поле, идиот (Галковский) и слеповид.

Так-зать, дело чести с диоптриями.

На судьбу Поэта вся эта суета никоим образом не действует: Поэт, он либо есть, либо – его – нет, как не было.

Душа не может сниться

Она – святая птица

Душа не может сбыться

Она – немая чтица

Душа не может слиться

Она – слепая жрица <...>

Душа – всегда царица...

Что это, как не гипноз, в этом «Mozart-е» Оддиона?

«В.Брюсов говорил в одной заметке: “Не довольствуясь подбором эпитетов и вообще второстепенных слов, Рембо все выражения, все слова берет с единственной целью – загипнотизировать читателя”»6.

Тут, у Оддиона, вообще нет никакого «подбора», тут всё «само проливается», точно «святая простота». Она, «простота», есть самая живая из твердожидкостей мiра сего, по ней не то что человек – Китоврас под Царским седлом пройдёт.

 

***

Некрасивость (говорил один персонаж Достоевского) «убьёт». Другой персонаж, того же Достоевского, мечась в неразделимости красот двоемiрья (целого), приводил историю святого Юлиана Милостивого, который «исхитрился» самоубиться некрасивостью прокажонного путника до вознесения живым на Небеса.

На пылающей игле, точно насаженное на неё неким «энтомологом», корчится насекомое человека: «Что – красота?..» (Заболоцкий).

Шумит алатырем вода;

Я чист всегда,

Преследуя миры черней икры.

Я одиноче одиночества,

Ясней урочества...

Дебри Зульмата7. И это не нитшеански-«зачеловеческая» (Хлебников) поэзия, она христиански «зачеловечна». Здесь та же дихотомия, что на развилке «Бог – человекобог» (по Хлебникову, «Числобог»). Здесь, если угодно (и если не угодно), «революция сверху», с самого что ни на есть «Сверху», она – «сверхолюция», в ней не «творяне шествуют», но «Цари-не-от-мiра-сего», заблудивший во времени «авангард», который не есть звездочёт und числовод, но который сам есть восполнение числа духом.

И вдруг...

Простор мифа оборвался, как его не было, поскакал ухаб-веткотряс вырубаемого «Вишнёвого сада», с запахом серы на горящем глазу ряженого чорта.

Чеховская «Чайка», насмерть зажатая в плотности тисков аллюзий и смыслов, вопия вопиет из этой Стихии неполноту мифа – вот что настораживает. Молчит, молчит, и вдруг как взвизгнет! Вздрагиваешь смертно, думаешь: «Сука!» Избыточность аллюзий и смыслов – это и есть измена замысловатого интеллигентства, первого и главного убийцы Царей, чреватого стадным инстинктом.

Я не хочу знать, что

Дерево «бзе» зеленеет вечно.

Я вспоминаю, по испорченности своей, кроссвордное «дерево пую» из киношки «День выборов». И что «черней икры» случается иная чернота – чернота-нищета, чернота-боль, чернота-предательство...

«Уважая другого, затмеваешь себя; это мешает <...> Такое самоослепление уважением к другим – обычное дело»8.

Критик лишь до той поры критик, пока он, как Поэт, «одиноче одиночества».

 

***

«Человек творящий становится сыном собственного произведения (даже худшие произведения намного ценнее авторов), существом тварным»9.

Чепухня. В отношении «творянина» может быть такое, но Царствующим особам уготована иная стезя.

Аэд, выпевающий миф, никогда не удостоится усыновления своей тварью, потому тут иного рода законы действуют: аэд сам персонаж «своего» мифа, возможно «всех ничтожней он» среди персонажей, пылинка в вихре событий, блёстка на полотне застывшего в мнимой обездвиженности света. Творя миф, аэд сотворяется мифом, точно как творящий молитву пересотворяется ею. Но это, говорят, «большая редкость».

И об этом предпочитают не помнить. Особенно учоные критики, потому им всё надо дихотомировать, во всём надо наантропоморфничать как набезобразить: «выражение – содержание», «язык – культура», «поверхностный план – глубинный план», «описание – жизнь» (Мамардашвили-Пятигорский). Поди сыщи тут целое! Нетути. И вот беда: без пакости этого рода им, критикам, «никак».

Иов, ты всё перепутал –

Здесь шествие в рай,

А не в шеол...

Бедняга многострадальный Иов, но Оддион Хитроумный – счастливец: «... полная путаница указателей и дорожных знаков в Южной Англии в период Второй мировой войны была создана искусственно с целью введения в заблуждение немцев в случае их высадки на эту территорию»10.

Вспомни, Иов,

Битвы блеклых слонов и барсов,

Героев охоты – ежа золотого –

Роспись дворцов, где пировал ты...

Такое невозможно «сотворить», такое надо видеть, как видел очию Гумилёв в глубинах Африки, и такое – пересотворяет творящего, наново, вплоть до пяточки и вместе с нею:

То, что сожжет божий огонь – ты не теряешь.

 

***

Выкатится этакий Иов в московскую улицу, на питерский прошпект, а за ним, на бечовке, точно пустые банки из-под консервов с экзотическими этикетками, - призраки «блеклых слонов» и прочей «живности». Иной, вроде постмодернистского жука Делёза, воскликнет, пропагируя небыль:

«Мир призраков – это мир, завоевание которого мы еще не завершили. Это мир прошлого, а не мир будущего. Идти вперед, цепляясь за прошлое, - это тащить за собой ядро каторжника»11.

У слепоты

так много обличий...

Но иной, противный сему, который, точно

Древний добытчик мёда,

Воссиявшу солнцу, идёт

В горы, где дикие пчёлы

На чёрном утёсе текут, как время,

Кругом вспять...

этот не дрогнет, когда ему представится возможность сделать свой ход в жутковатой игре «Джуманджи», и доведёт её до «конца», который и есть подлинное начало – Человека и Поэта, мистика с прописью в титле.

Вот этот иной – второй, именно и только второй – станет Шлиманом над развалинами Царственной Трои. Не выхолощенным символом станет, не вещью, но живым фактом12.

Он сотворил свой мiр – как звал его, как «научил» его Поэт. Он обрёл свой огонь, свой исток:

Гной испарился.

Вечен огонь, и сверху текут четыре евангелиста

Райскими реками. Виноград вызрел.

Время брызнуть крови – на раскалённые камни.

Да, это истина – истина текущих на чорном утёсе диких пчёл: «... жизнь не может быть исправлена, она может быть лишь сотворена заново через возвращение к своим истокам. А истинный исток мыслится как извержение невероятной энергии, жизни и плодородия, которое сопровождало сотворение мира»13.

 

***

«Ты – царь, живи один».

В Пушкинских словах – абсолют возможной для человека суверенности, общий и для философа, избравшего своим обиталищем бочку, и для барчука-гедониста, аристократа, бездумно-весело порхающего меж огнями балов и походных биваков действующей армии; некую средину в столь откровенной дихотомии занимает Поэт, который сразу и философ, и барчук. И, может быть, даже монах. И однако, во всякой ипостаси протеистого персонажа декларируемую (мечтаемую) им цельность подрывает нечто как будто высшее его – любовь. Любовь как необходимость, как плохо подчиняющаяся «царю-одиночке» потребность в распространении себя на внешне подобных – только внешне, т.е. внутренне вовсе не согласных с пропагируемым «житием в одиночку». Любовь (а в ней эфика, мораль, нравственность) грозят уничтожением абсолюту суверенности, подтачивают его, самим фактом своего существования силятся обнулить. Любовь, она есть смерть суверенности, как смерть есть альфа и омега жизни, бытия. «Царь» свергнут ещё до начала процедуры коронации, его смерть вошла в мiр прежде него.

Философ приемлет сей факт «равнодушно», как хулу глупца; барчук-гедонист разражается бурей рефлексий, в которых и дикий смех, и негодование, и истерическая слеза. Монах толкает заскорузлой ладонью непроницаемое стены, отворяется неприметная калитка, из проёма выплёскивается волна обжигающего света, схватывает его фигуру, растворяет её в себе, проём затягивается, свет исчезает, и ничего более; только на непроницаемой поверхности стены остался слабый, еле различимый след коснувшейся её ладони.

След этот есть лоно мифа.

Так пляши, Царь-нищий, пой и кружись, Словотворец-дервиш:

Слово «Да» сказать посмей...

Никнущим эхом из-под Купола-Солнца, откуда

спускается Крест с зелеными хрящиками,

доносится, изгорая, в ответ: «... слова да и нет изобретены людьми решительными и для людей решительных».

«Смерти себя нет» – вот идея Поэта по имени Оддион, как я её понял14.

Нет, не было и не будет – никогда.

 

Tags: Духов Век
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…