?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

August 30th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
01:23 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

2. «Карамазовский балаган, или нечто о фатальном притворстве», продолжение номер два-с.

 

Дотошная исследовательница текстов Достоевского С.Артемьева подсчитала, что в «великом пятикнижии» Достоевского Откровение Иоанна цитируется чаще всего в «Братьях Карамазовых», число цитат – 12, но слово «Апокалипсис» не упоминается в романе ни разу.

Оно не выставлено «на вид».

Цитируют Откровение Иван и Великий инквизитор (по сути, одно лицо). Слушатель этих цитат в романе тоже – один-единственный, Алексей Карамазов.

Любопытно: Достоевский, читая Откровение, делал на своём экземпляре пометки.

«Вот некоторые из них. Против стиха из тринадцатой главы Откровения: “И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя” (Откр. 13:15) – был нарисован крест. Рядом со стихом “И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон” (Откр. 13:11) написано “социализм”; рядом со словами “Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена” (Откр. 17:9) есть надпись: “общечеловек”. <...> можно сделать вывод, что современные Достоевскому события в сравнении с Апокалипсисом приобрели зловещий смысл. Изучая Откровение, он увидел в окружающем мире признаки приближения “конца света”, в событиях эпохи разглядел первые знамения исполнения апокалипсических пророчеств. Достоевского пугали эти видимые ему признаки, и он своими произведениями пытался предупредить человечество о грозящей ему опасности. Для этого он использует множество образов из Откровения в своих произведениях, а также цитаты, ссылки на него, смысловые параллели и различные толкования. Богатая символика Откровения наполняет произведения Достоевского, создавая определенную мистическую атмосферу “Конца”» [Выделение моё. - Л.]*.
http://zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

И ещё – капелькою: «Самая любимая цитата у Достоевского – о том, что “времени больше не будет”», - пишет та же С.Артемьева**. Не могу не подтвердить рвущимся из текста «Братьев», и чуть не в каждой главе, «последним временем» – прочитываемым, как правило, без придания известной смысловой нагрузки.

Итак, имеем: Достоевский последовательно и целеустремлённо, от романа к роману «великого пятикнижия» вершит дело предупреждения человечества о грозящем мiру конце времён. В последнем из написанных им романов, в «Братьях», напряжение достигает апогеи, мрак злобы мира сгущается почти до непроницаемого. Глава семейства Карамазовых – первейшее подтверждение тому, олицетворение, образ. Появляется пророк грядущего «всечеловечества» Иван Карамазов, утверждающий великую ложь Великого инквизитора, - лжепророк; со смертью беснующегося Фёдора Павловича «вочеловечивается», предстаёт во плоти Чорт; не «мелкий, желтушный бесёнок», а именно сам Сатана – переодетый (по обыкновению своему) «приживальщиком»; промелькивает «дракон», восстаёт «священнодействующий» сменщик «дракона» – Смердяков... Не хватает «главного» действующего лица – «его христоподобия», отделившегося и от Бога, и от мiра Его, отделившегося окончательно – на идее «социалистического общечеловечества».

«Не хватает» здесь – условность: на самом деле этот гость изначально, с первых строк, вошёл в романный мир, и им, как «частностью и обособлением» соблазнились. Я о словах Зосимы в его наставлении Алёше: «в миру пребудешь как инок» (259;14). На этом камне «заведующие Достоевским» критики возвели иллюзорную башню «святости» Алексея Карамазова, его «миссии», его «монашества», его «мессианства» и его «христоподобия»; возвели, не усомнившись в конечном, окончательном значении этого «уподобления», ударенного Достоевским на словечке «как». Ограничусь тем, что Зосиме «не хуже Автора известно», что Алёша не то что не «инок» (монах), а и не послушник. Он – ряженый, он «как». Слово же это – «инок» следует в этом контексте, «в мiру», понимать лишь как «инакий», «одинокий», «иной», «непохожий на других», т.е. – ни на кого, в первую голову – на Того, за Кого его принимают.

«Не только консервативное католичество, но и консервативное православие должно встретить затруднения в признании Достоевского своим, - писал Бердяев. - Христианство Достоевского не историческое, а апокалипсическое христианство... Зосима не есть образ традиционного старчества. Он не похож на оптинского старца Амвросия» [Выделение моё. - Л.]***.

О старце Зосиме, о его значении, месте и роли в романной судьбе Алексея Карамазова ещё будет. Пока же вернусь к «средствам».

Фёдор Павлович – воплощённая «инакость», «частность и обособление», концентрация её в высшем градусе. Но градус этот, как и сам старик Карамазов, принадлежит романному прошлому. Грядёт инакость новая, иная, «последняя». Вот сцена с «оправданием» и «объяснением» существования монастырей вообще, т.е. Церкви, и романного монастыря с одним из его насельников – в частности...

Фёдор Павлович режет: «А все-таки я бы с твоим монастырьком покончил. Взять бы эту мистику да разом по всей русской земле и упразднить <...>. А серебра-то, золота сколько бы на монетный двор поступило!» (123;14)****. Иван раскрывает глаза злому шуту: «так вас же первого сначала ограбят, а потом... упразднят» (123;14). Тут уж Фёдор Павлович и бьёт себя по лбу: «Ну, так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли так. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться» [Выделение моё. - Л.] (123;14).

А вот Алёша приходит к отцу, накануне избитому Митей. Фёдор Павлович: «Я так, впрочем, и знал, что ты тотчас притащишься» (157;14). Тут же высказывает и подозрение своё на Ивана: «Не зарезать же меня тайком и он приехал сюда?» (157;14). «Зарезать» – из-за денег, которым перед иными «жизненными средствами» делается предпочтение: «мне каждая копейка нужна, и чем дольше буду жить, тем она будет нужнее <...> Так вот я теперь и подкапливаю всё побольше да побольше для одного себя-с, милый сын мой Алексей Федорович <...> А в рай твой, Алексей Федорович, я не хочу <...> порядочному человеку оно даже в рай-то твой и неприлично, если даже там и есть он» [Выделение моё. - Л.] (157-158;14). Иначе: «Погоришь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. А я тебя буду ждать». Вот она – «власть денег» над мiром, её выражение.

Но милый сын Алексей Фёдорович – иной: «всякий чуть-чуть лишь узнавший его тотчас <...> становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей вроде как юродивых, которому попади вдруг хотя бы даже целый капитал, то он не затруднится отдать его, по первому даже спросу, или на доброе дело, или, может быть, даже просто ловкому пройдохе, если бы тот у него попросил. <...> он как бы вовсе не знал цены деньгам <...> Когда ему выдавали карманные деньги, которых он сам никогда не просил, то он или по целым неделям не знал, что с ними делать, или ужасно их не берег, мигом они у него исчезали» [Выделение моё. - Л.] (20;14).

Вспомните «все мы, желаем того или нет, живём “на средства” Господа Бога», прислоните сюда «как инок», поставьте рядышком «вроде как юродивый», а теперь посмотрите, как подлинный, не ряженый юродивый (юродивая Лизавета Смердящая) относится к деньгам, к средствам, к мiру (изумительная «зеркальность» прочитывается): «Наконец отец ее помер, и она тем самым стала всем богомольным лицам в городе еще милее, как сирота. В самом деле, ее как будто все даже любили, даже мальчишки ее не дразнили и не обижали, а мальчишки у нас, особенно в школе, народ задорный. Она входила в незнакомые дома, и никто не выгонял ее, напротив, всяк-то приласкает и грошик даст. Дадут ей грошик, она возьмет и тотчас снесет и опустит в которую-нибудь кружку, церковную аль острожную. Дадут ей на базаре бублик или калачик, непременно пойдет и первому встречному ребеночку отдаст бублик или калачик, а то так остановит какую-нибудь нашу самую богатую барыню и той отдаст; и барыни принимали даже с радостию. Сама же питалась не иначе как только черным хлебом с водой. Зайдет она, бывало, в богатую лавку, садится, тут дорогой товар лежит, тут и деньги, хозяева никогда ее не остерегаются, знают, что хоть тысячи выложи при ней денег и забудь, она из них не возьмет ни копейки. В церковь редко заходила, спала же или по церковным папертям, или перелезши через чей-нибудь плетень (у нас еще много плетней вместо заборов даже до сегодня)...» [Выделение моё. - Л.] (90-91;14).

Рассчитывая на догадливость читателя, весь этот период разбирать не стану, укажу лишь на упоминавшуюся выше сцену, где Фёдор Павлович называет своего сына «милым», высказывается весь в своём отношении к «средствам» (во всех смыслах), а сын, отказавшись и от коньяку и от кофею, берёт лишь «трехкопеечную французскую булку», да кладёт её в карман подрясника. Хоть и не чорный хлеб с водой, но всё же и «вроде как юродивый», как «маленький юродивый», по слову Катерины Ивановны Верховцевой...

Всякий раз на этом месте ловлю себя на усмешке, припоминая следующее: «Русский нигилизм есть извращенная русская апокалипсичность. <...> Это имел в виду К.Леонтьев, когда говорил, что русский человек может быть святым, но не может быть честным. Честность – нравственная середина, буржуазная добродетель, она не свойственна для апокалиптиков и нигилистов»*****.

Я ведь это к чему: и Смердяков найденные три радужные бумажки возвращает «просто ловкому пройдохе», Фёдору Павловичу, и он обладает буржуазной добродетелью, честностью, как и Мишка Ракитин, который «со стола денег не возьмёт». И Митя этой честностью («украл, но не вор») горит. Но вот герой романа – Алёша, апокалиптик и нигилист (лицо неопределённое, всё время колеблющееся, колеблемое, неясное, двоящееся; то ли ему в монастырь, то ли в революцию): для этого деньги мерилом быть не могут, они – ничто, отжившее, цены не имеющее, прах, они как приходят, так и уходят – неизвестно, как и куда. У него весь мир в кармане, что ему деньги, когда для него и Бог – разменная монета, точно как для Великого инквизитора. Он честен? А юродивая Лизавета – в богатой лавке – честна?

Напоследок – ещё одна зеркальность, и тоже со «средствами».

В исступлении раздражения, обиды, жаждущая мести чего бы это ни стоило, «великодушная» Верховцева выносит Алексею Карамазову «два радужных кредитных билета», просит, в изображение «деятельной любви», отнесть их штабс-капитану Снегирёву, «уговорить их принять» (177;14). Ряженый в ряску «послушник» пытается всучить деньги падшему, окончательно, кажется, загоняемому «в подлецы» человечку, да и объявляет, что они – от «оскорблённой сестры» (разумеется, «во Христе»). Деньги всучить не удаётся, но Алексей не теряет присутствия духа, он уверен в истинности творимой им «деятельной любви», убеждён, даже упоён своим «всемогуществом», своей «прозорливостью»: «Вот тут-то он и возмет!», и не просто «возмет», а «на высшей ноге» (197;14). Lise, пред которой «невыяснившийся деятель» рисует свой план, в восторге, хотя и подозревает некоторое высокомерие и презрение благотворителей к Снегирёву. Но Алексей отрицает – и высокомерие, и презрение: «мы сами такие же, как он» (197;14). Отрицает и... забывает – и о деньгах, и о падшем «брате». Тут главное – выставить «на вид»... «любовь» и её «деятелей».

А вот как на самом деле, настоящим послушником – состоящим при старце Зосиме Порфирием – исполняется дело милостыни или жертвы во имя Христа (со средствами куда как скромнейшими – не двумя сотнями рублей, а всего-то шестью гривнами): «Такие жертвы происходят как епитимии, добровольно на себя почему-либо наложенные, и непременно из денег, собственным трудом добытых. Старец послал Порфирия еще с вечера к одной недавно еще погоревшей нашей мещанке, вдове с детьми, пошедшей после пожара нищенствовать. Порфирий поспешил донести, что дело уже сделано и что подал, как приказано было, “от неизвестной благотворительницы”» [Выделение моё. - Л.] (258;14).

Почувствуйте, что называется, разницу между двумя благотворительницами, между послушником и «послушником», жертвой и «жертвой»: до следующих выходных время у нас, кажется, есть.

Подпись: как обычно, Ликушин. 14.08.08.

 

* Артемьева С.В. Случаи цитирования Ф.М. Достоевским Откровения Иоанна Богослова // Достоевский. Дополнения к комментарию. М., 2005. С. 327.

** Артемьева С.В. Случаи цитирования Ф.М. Достоевским Откровения Иоанна Богослова // Достоевский. Дополнения к комментарию. М., 2005. С. 343.

*** Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923. Цит. по: Достоевский и современность. Великий Новгород, 2004. С.276.

**** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

***** Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. // Бердяев Н.А. Смысл творчества. М., 2004. С. 388.

 

 

 


(2 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:sillara
Date:November 9th, 2008 09:36 pm (UTC)
(Link)
Ну вот... старательно я всегда пыталась натягивать на Алексея каноническое для него определение "ангела", и как-то оно очень плохо получалось. Не умилял он меня никогда. Не восхищал. Всегда казалось в нем что-то паточное-сиропное. Неправильное. Но ведь это же замечали (с радостью такой :)) советские критики, так что это отнюдь не мое открытие :) Да, вот эта неспособность даже нормально передать деньги нуждающему человеку... но ведь он сам ее потом осознает. Ну а кто из нас такой душевед, что сумел бы лучше? Праведник, да, мог бы. Но Алексей - не праведник.
Алеша мне кажется человеком игравшим от собственного заблуждения (да какой из него монах!) и искренне заигравшимся. Настолько вошедшим в роль, что не замечает, что играет. Только папенька его - злой шут, а Алеша... вот тут определение пока подыскивается, да :) Мечется, обожает старца, Чуда хочет настолько, что плюет на брата... но обычный же человек, жаждущий веры (даже не веры - идеи?), так, что рвется в нее с этой жадностью - и со страстями теряет. Да разве в реальной жизни не встретишь сколько угодно таких людей? У которых одна страсть перебивает другую (вера может быть и страстью, да), которые просто, как Алешка, Чуда не дождались, да вариантов множество...
Конечно, не всегда потеря веры или ошибка вИдения себя в духовном мире - есть признак слабости, вовсе нет, но в этом случае... все-таки какая-то нестабильность, слабость, шаг то назад, то вперед, то в сторону. "Расстрелять!" - "Я сказал глупость.." Обычные ж человеческие сомнения. Но помилуйте, разве это "антихрист"? Разве антихрист - это не железная рука в бархатной перчатке? Разве он как минимум не силен? И разве силен Алеша?
Простите за сумбурнось.
Маринка aka Sillara
[User Picture]
From:likushin
Date:November 10th, 2008 08:26 am (UTC)
(Link)
Уж извините, всё мило и умно, да только Вы чуть в куклы заигрываться начинаете. "Кто сумел бы лучше"? - спрашиваете.
Пункт первый. Категория качества здесь неприменима (я об "лучше" вашем); здесь либо даёшь милостыню Христа ради, либо не даёшь - крайне строго и разграничено - на верх и низ, чорное и белое, добро и зло, Бога и Сатану.
Пункт другой. Настоящий послушник Порфирий Достоевским не для заполнения бумажного пространства и набивания гонорара строкой дан, а именно и только антитезой к мнимому благотворению Алексея. Порфирий Читателю не показан как Ваш "праведник", он показан только лишь как послушник - настоящий, этого для исполнения данного Зосимой послушания снести шесть гривен и отдать Христа ради достаточно.
В романе "Братья К." - достаточно.
Об антихристе. Я догадываюсь, что тут скорее действие голливудской выштамповки, чем Ваше о нём понимание: Вы ещё не подходили к пониманию этого страшного образа, Вы только издали коснулись его. По Писанию антихрист именно таков - кроток, ласков, нищелюбив... и прочая "пушистость". Он же - анти-Христос, он "дублирует" Его, он - Его подделка, почти точная копия Его.
Нет там, в антихристах, ни железных рук, ни, тем паче, бархатных перчаток. И у Достоевского эти атрибуты отсутствуют. У Достоевского образ в становлении, в развитии. Он ещё не ставший, он только из "цыпленков".
А Алексей Фёдорович очень и очень силён. Зря Вы так.
Через неделю в Вашем распоряжении.
Подпись...

> Go to Top
LiveJournal.com