?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

August 24th, 2008


Previous Entry Share Next Entry
11:38 am - УБИЙЦА В РЯСЕ



Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.


2. «Карамазовский балаган, или нечто о фатальном притворстве», продолжение номер раз.



«Благословляя» Алёшу на монастырь («побудешь у монахов»), Фёдор Павлович наставляет сынка своего в духе своём: «доберись там до правды, да и приди рассказать: всё же идти на тот свет будет легче, коли наверно знаешь, что там такое. Да и приличнее тебе будет у монахов, чем у меня <...> хоть до тебя, как до ангела, ничего не коснется. Ну авось и там до тебя ничего не коснется, вот ведь я почему и дозволяю тебе <...> Ум-то у тебя не черт съел. Погоришь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. А я тебя буду ждать: ведь я чувствую же, что ты единственный человек на земле, который меня не осудил, мальчик ты мой милый, я ведь чувствую же это, не могу же я это не чувствовать!»* [Выделение моё. - Л.] (24;14).

http://zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Это наставление в притворстве, это приглашение «двунеуязвимому ангелу» «добраться до правды», разведать, что деется в противном стане, да и прийти рассказать об узнанном, о том свете, пред тем как отправиться туда, к «крючьям» или к их отсутствию, должно настораживать читателя, но... проскакивает впустую.


Из двух своих даров – вызывать к себе «особенную любовь» и не осуждать никого, умный («не глуп или туп») Алёша сохраняет до поры до времени только первый дар, со вторым он расстаётся в трактирных главках, восклицая знаменитое «Расстрелять!», т.е. осуждая, переходя в своём внутреннем развитии известную черту, Рубикон римских цезарей. С первым же даром расстаться для него невозможно, ведь, по наблюдению Миусова он «может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие» [Выделение моё. - Л.] (20;14). И при этом, характерной Алёшиной чертою г-н Рассказчик выставляет, что «он никогда не заботился, на чьи средства живет» (20;14).


Невозможно не остановить взгляд: в другой раз появляется этот «единственный человек на земле (в мiре)», в другой раз одарённый бесплодной (в цену слов «биографа» из Предисловия к роману) любовью ангел устроивается в этой жизни, в мiре – легко, без унижений, без усилий, скорым, с удовольствием для помощников, «подвигом». Это ли – Христос и ангел, даже если он «Христос» и «ангел» только для горстки достоевистов? Но уж такая – односторонняя, эгоистическая, или деятельная Алёшкина любовь выходит, и такая «вера в людей», которая заключена вся в аксиоматической его убеждённости в том, «что его и на всем свете никто и никогда обидеть не захочет, даже не только не захочет, но и не может» [Выделение моё. - Л.] (93;14). Это ли – не третий из «даров», пародирующих евангельские?


Кое-кто из нынешних достоевсковедов не смог пройти мимо каверны, портящей «идеальный образ» героя: «Тезис о «раннем человеколюбце» (14:17), имеющем «дар возбуждать к себе особенную любовь» (14:190), живущем, «совершенно веря в людей» (14:18), последовательно дискредитирован. Алеша не оправдывает предварительной репутации «всё видел и ничего не осудил» (14:87), так что Иван, не церемонясь более с братом, заявляет ему, что пророков и эпилептиков не терпит, посланников Божиих особенно, и заявляет о разрыве отношений (15:40)»**.


Это, по меньшей мере, честно, но это же и всё ещё лишь уголок картины, укрытой во мраке общего заблуждения. Да и «ранний человеколюбец», по-моему, совсем не задет сорвавшимся в порыве «человеколюбия» восклицанием: «Расстрелять!». Просто это человеколюбие... не христианское, оно а-христианское и, под идеальными небесами «Братьев», антихристианское, оно – Ренановское, даже в духе «Парижских тайн»*** с их демоническим героем, красавцем и аристократом, вершащим кровавые дела справедливой мести, устроивающим локальные земные «райки» для спасённых из мрака злобы мира сего.


Но вот: что прозревает Фёдор Павлович в сыне своём, говоря ему с указкою на монастырь: «Погоришь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. А я тебя буду ждать»? Неужели же – притворство и неловкую, всё ещё мальчишескую игру с переодеваниями, умную забаву, неопасную, вроде какой-нибудь ветрянки, болезнь? С какой надеждой он уповает на возвращение своего «блудного сына», избранного им из числа прочих?


Разумеется, риторика...


Однако, с того света доносится до читателя глухой, посмертный голос – голос удавленника Смердякова, успевшего нашептать прокурору: «“Если есть <...> который из сыновей более похожий на Федора Павловича по характеру, так это он, Иван Федорович!”» (127;15). Голосу этому «русские критики»... если не верят, то доверяют-то уж во всяком случае. Из всех романных притворщиков, рядящихся кто во что горазд, Фёдор Павлович выделял своим доверием только двоих – лакея своего Смердякова и младшего сына Алексея. Ивана Фёдоровича, который, по приезде в Скотопригоньевск «имел <...> вид посредника и примирителя [Выделение моё. - Л.] между отцом и затеявшим тогда большую ссору и даже формальный иск на отца старшим братом своим, Дмитрием Федоровичем» (17;14), Фёдор Павлович раскусил, верно, сразу, и только лишь подыгрывал ему, имея в нём свой интерес (слуга Григорий исключается из этого ряда, он «человек твердый и неуклонный» (86;14)). Конечно, насквозь Фёдору Павловичу виден и Смердяков, и виден тоже через деньги, через «средства»: «Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех <...>. Да не украдет он, вот что, <...> да к тому же ко всему и черт с ним, по правде-то...» [Выделение моё. - Л.] (122;14).


Главное, кажется, чем заслужили и Смердяков и Алексей особенное доверие от отца, - это их отношение к деньгам, к «средствам», к самому главному в жизни Фёдора Павловича. Здесь ещё одна из черт, которая сближает этих двух персонажей, и вновь и в который раз поднимает выше насущностей земных, в нечто надмирное, запредельное...


Предварюсь «копеечным»: все мы, желаем того или нет, живём «на средства» Господа Бога, однако не всякий сознаёт это, и порой приходится видеть, как высокое переводится в разменное (ну да это так, на полях, в своём месте, может быть, разъяснится)... К делу!


Младенца, будущего Пашу Смердякова, «прислал» (слышите, - ещё один вестник, ещё один «ангел»!) «служебным лицам», Григорию и Марфе, «покойничек», «шестипалый дракон», по смерти которого Григорий ударился в «мистицизм», «добыл откуда-то список слов и проповедей» Исаака Сирина и вдруг, «в самое последнее время [Выделение моё. - Л.] стал прислушиваться и вникать в хлыстовщину» (89;14). Сам младенец, стоивший его матери, юродивой Лизавете, жизни, по слову того же Григория, произошёл «от бесова сына и праведницы», а появление его майской ночью в исполненном молчания и смерти саду оставило на душе старого слуги «печать». (Чувствуете, как теснятся в тексте «некоторые указания», некие намёки, топорщится и рвёт нерв знакомая символика?..)


Минуло 12 лет, и Григорий начал образовывать мальчишку. Тут-то и проявляется «наследственное», «драконье» в натуре и характере Смердякова, Смердяков восстаёт против Бога и Его творения, мiра: «Свет создал господь бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?» (114;14). Григорий в ответ хлещет мальчишке пощёчину, тот забивается в угол, и вдруг «через неделю у него объявилась падучая болезнь» (114;14).


(NB. Все больные падучей болезнью собраны в одном доме под красной железной крышкой, все их припадки случаются здесь и только здесь – проклятие дома Карамазовых.)


Фёдор Павлович узнаёт «об этом» (114;14), - походя бросает г-н Рассказчик, не уточняя – о чём «об этом»? О падучей, открывшейся у мальчишки? о причине падучей, или об одной из причин? Разумею здесь: первое – пощёчину от Григория; второе и, верно, главное, - бунт Смердякова против Господа Бога и мiра Его и немедленное за то наказание, кару. Думается, что именно последнее «заинтересовало» Фёдора Павловича, только и именно последнее стало причиной и поводом для того, чтобы скотопригоньевский «чорт» «как будто вдруг изменил на мальчика свой взгляд. Прежде он как-то равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и, встречая, давал копеечку. <...> Но тут, узнав о болезни, решительно стал о нем заботиться» [Выделение моё. - Л.] (115;14).


Совершенно невероятное человеколюбие у злого шута проснулось вдруг! Он «пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить невозможно» [Выделение моё. - Л.] (115;14); он «запретил наистрожайше Григорию наказывать мальчишку телесно и стал пускать его к себе наверх» (115;14). И всё это при брошенных законных своих сыновях: «бросил своего ребенка» (10;14), это – о Мите; «с обоими мальчиками случилось почти точь-в-точь то же самое, что и с первым» (13;14), это – об Иване и Алексее. И если мальчишке Смердякову выдаются «копеечки», то Дмитрию, Ивану и Алексею в их детстве и такой малости от отца не случилось. И больше того, когда Смердяков находит потерянные Фёдором Павловичем «три радужные бумажки» и возвращает их, изумлённый скряга «режет» ему: «Ну, брат, я таких, как ты не видывал» (116;14). (Ещё один, в своём роде, единственный человек в мире!) Тут же следует «прибавление» от г-на Рассказчика о чувстве старика к лакею и повару: «не только в честности его был уверен, но почему-то даже и любил его, хотя малый и на него глядел так же косо, как и на других, и всё молчал» [Выделение моё. - Л.] (116;14).


Что это? Оказывается, и злой старик способен любить! Да не притворство ли очередное? Вот он сидит, избитый накануне сыном Митей, и научает сына Алёшу, научает, если разобраться, любви (!!!): «Иван никого не любит, Иван не наш человек, эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль поднявшаяся... Подует ветер, и пыль пройдет» (159;14).


Битый-то битый, пьяненький с коньячку, но ведь ум-то у него не чорт съел! Чувствует же старик своего «милого мальчика», записывает в знаменитые «наши», воедино с собою поставляет, о вечном толкует ему, о твердокаменном, ветрам не подвластном, о «высоком» даже, в известном смысле, а?! Воистину: «Странные порывы внезапных чувств и внезапных мыслей бывают у этаких субъектов» (22;14)...


Но полно! Кто ж, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, рискнёт поверить старику Карамазову?.. А вот не желаете ли вопросец: почтенному г-ну Рассказчику можно верить? не притворщик ли он, причём, искуснейший? Вот, смотрите: приезжает в город Иван, г-н Рассказчик замечает, что «молодой человек имел даже видимое влияние на старика; тот почти начал его иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее» (17;14). Но годом без малого раньше появляется Алёша, и вот что читателю говорится, между прочим, об этом событии: «Приезд Алеши как бы подействовал на него даже с нравственной стороны, как бы что-то проснулось в этом безвременном старике из того, что давно уже заглохло в душе его: “Знаешь ли ты, - стал он часто говорить Алеше, приглядываясь к нему, - что ты на нее похож, на кликушу-то?”» (21-22;14).


Вопрос: вероятно, положительные изменения «с нравственной стороны» не предусматривают соблюдения приличий? Или в эту «нравственную сторону» нечто иное, с иным действием вложено?..


Прежде чем прерваться на недельку, вернусь ещё разок к «средствам»: «Ведь ты денег, что канарейка, тратишь, по два зернышка в недельку» (23;14), - говорит Фёдор Павлович сыну, улыбаясь «своею длинною, полупьяною, но не лишенною хитрости и пьяного лукавства улыбкою», и тут же начинает похабничать насчёт «монастырских жен». Но и замечает насчёт устремления прилепиться к монастырю: «Ты именно туда норовил» [Выделение моё. - Л.] (23;14). С одобрением замечает-то!




* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.


** Л.И. Сараскина. «Неверие и недоверие: коэффициент Ферапонтовщины», в: Достоевский и современность. Материалы XVIII Международных Старорусских чтений 2003 года. С. 167.


*** См.: Эжен Сю, «Парижские тайны».


На месте подписи, чужеродное: Эхе-хе-хе, господа и дамочки пр-р... заседатели!




(5 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:April 25th, 2010 10:37 am (UTC)
(Link)
/..одарённый бесплодной (в цену слов «биографа» из Предисловия к роману) любовью ангел../
Между сеянием и жатвой должно пройти время).А.К. только год в послушании при монастыре.Так что о каких-либо "плодах" у новоначального Алёши говорить и не приходится,и в этом нет ничего странного. Да,пока любовь его,может быть,и бесплодна.Но это не значит,что он антихрист.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 25th, 2010 10:42 am (UTC)
(Link)
Дискретно и дисперсно вообщи "ничто ничего не значит", кроме, в лучшем случае "стардуста". :)
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:April 25th, 2010 10:50 am (UTC)
(Link)
не по-существу.Ну,разве не глупо ждать и требовать плодов от новоначального?(повторяюсь).
Ответьте,либо "да",либо "нет". Всё остальное буду считать от лукавого:)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 25th, 2010 05:54 pm (UTC)
(Link)
"Либо "да", либо "нет". Ответил, кажется. И "не от лукавого".
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:April 26th, 2010 04:38 am (UTC)
(Link)
это только кажется:(

> Go to Top
LiveJournal.com