likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

Из ЖИЗНи РАСТЕНий


 

Все рожденное женщиной должно умереть.

Оплодотворение, рождение, смерть стоят

в неразрывной связи... И самый половой акт,

не только психологически, именно как акт,

но и с этической и натурфилософской точки зрения,

родственен убийству.

О.Вейнингер. Пол и характер

 

Он увидел вдруг, как из её рта вышло растение. Растение по цвету было алым, и цвет этот не был поверхностен, а шёл из глубины, собственно, всё растение было – цвет. Он глядел на рост растения точно заворожонный, а ведь дело обычное: растения растут кругом и всюду, и никто не спешит к молитвенному всматриванию в их рост. Разве одни только, может быть, японцы.

«Японии не существует», - подумал он и продолжил следить за её ртом.

Она пошевелила губами, губы осветились её душой и пропустили наружу капельку прозрачной, пузырчатой слюны.

Он вдруг вспомнил, что умершая его мать, бывало, поплёвывала на саженцы забытых им по названию растений, приготовляясь отпустить их к земле, и даже целиком забирала корешки этих саженцев к себе в рот. Зачем, для него осталось неизвестным. Но это было, он помнил точно, а если бы догадался теперь закрыть глаза, то увидал бы внутри них губы матери, её рот, вбирающий в себя, с неизвестной целью, нечто чуждое, какие-то безымянные растения, чтобы они немедленно, прямо в эту минуту и начали расти – изо рта. Усилием он остановил свою мысль, до того она показалась ему плотской, живой, а вместе с тем и похабной. Именно похабной, потому человеку увидеть в своей матери женщину никак нельзя, от женщины, таящейся в матери, человек вынужден зачем-то прятаться, а если не в силах спрятаться сам, то спешит спрятать её. Куда? Самое надёжное место – смерть. Это очень странно, подумал он – прятать воплощение жизни в смерть, и для чего? Чтобы жизнь продолжила свою игру – с ним самим, как будто чужим и чуждым жизни, как будто брезгающим жизнью вопреки её от него видимому отчуждению, которое на самом деле вовсе не отчуждение, а часть игры, лукавство, девичье заигрывание, соблазн.

 

«Соблазн»! Вдруг отыскавшееся определение потрясло его винящей, укоризненной фигурой молчаливого отношения к нему, вовсе этого отношения не желающему, а вдруг захотевшему забыть до незнания самое слово, в которое соблазн так ловко, так скользко придумал укрыться. И с этим словом нужно было забыть ещё много других, таких же скользких или противно грубых слов.

Странно, подумал он, но самое грубое слово, из тех что ему известны, это слово «мать». «Странно» – ещё раз вдумался он в себя и не захотел больше думать. Он решил вообще больше не думать, и единственное, что его смутило в этой мысли, это то, что отказываясь думать, он думал об этом, и по-другому, не думая, отказаться думать он никак не мог.

Он понял, что он вообще ничего не может, что он никчемное в своём бессилии существо, что даже самая невинная мысль, возникающая в нём, оказывается исполненной мерзости блуда и греха.

И он догадался, что мысль, это – пол. Самое мысль – пол! Ему стало неприятно от себя, от всего себя – и вспоминающего, и вспоминаемого, и видевшего когда-то свою мать, и насильно вызывающего в себе нынешнем это видение.

«Инцест» – мелькнуло ему.

Он сознал себя грешником безо всякой надежды, принял, что спасения ему быть не может – потому уже, что он не думал до этой минуты, что столь невинное воспоминание может быть исполнено самой дикой, самой непосредственной жизни пола, потому, что поймал себя на мысли, из которой, со всею непреложностью становилось пред глаза, что человек до какого-то времени воспринимает свою мать совсем без признаков пола, совсем не-женщиной.

Но кем?!

Густая слюна подкатила к гортани, он неловко вдохнул и закашлялся.

- Я уснула?

Женщина – молодая, в меру, по-женски, умная, то есть «не дура», с гибким и сильным телом, вошла, против его воли, в его безымянную жизнь и проросла в ней – алым, на фиолетовой жилке растением. Она теперь проснулась, и постаралась скрыть этот рост – на слове, на имитации мысли о нём. Он принял это как знак.

... На восьмое по счёту после этой ночи утро он выпал из окна своей квартиры на десятом этаже и разбился насмерть.

Очевидцы говорили, что в плотно стиснутых, оскаленных зубах его был зажат стебель какого-то алого растения. Или цветка. Впрочем, другие из очевидцев смеялись над первыми, потому ничем кроме насмерть прокушенного языка это «растение» не было и быть не могло.

И однако никто не смог объяснить причины столь странного и скоро забытого происшествия.

 

Подпись: Likushin Orchestra

 

Tags: красное и чорное
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments