?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 29th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
11:02 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. «Amen!»

 

Забыша Бога.

Русское

 

Говорил, и ещё скажу: культурная память в современном массочеловеке коротка, сиюминутна, внеисторична и даже – о, ужас: всё более и более внекультурна; целое культуры раздроблено в тематические дискретности: я-де знаю от «А» до «Б», а больше и не надо, и не хочу, там другой карлик с носом от и до... Одноклеточность.

«Впрочем, это только забавное наблюдение мое; да и вещь-то совершенно невинная и не имеющая никакого значения. А так, усмехнуться можно» (27; 25)*.

«... художник принципиально не может стать адептом какой-либо чужой или даже собственной внехудожественной доктрины. Контексты, вовлекаемые в орбиту внутренне целостного литературного произведения, конфликтуя, создают в нем свои поэтические фигуры и служат порождению нового смысла, хотя бы только потому, что один и один неизбежно дают нечто третье. Это правило универсально»**.

Художник может спасти Достоевского от свары архивных крыс, от их насмерть загрызающей «логики», художник с вертляво-любознательной мордочкой, в присосках ищущей мысли, в хоботках-щупалах жадного сердца, с ядовито ликующими жалами слова любви – монстр, чудовище, юрод, прыгающий с ума как иные кланяются за денежкой в чужих ногах: не спрыгнув с ума, Достоевского не прочесть, боляре.

А чтоб с ума не впустую прыгалось, художнику самому надо архивной крысой обернуться: и Пушкин нашевсёлый по архивам не брезгал сиживать, и Пушкин!

 

Так и порскнуло собранье – кто куда: хе, спасайтеся, зацелую...

Коли уж Пушкин на языке, так и «Скупой рыцарь», пожалуйте. Финальная сцена у герцога, старый скупец барон бросает страшные обвинения сыну Альберу: «Он... он меня / Хотел убить / <...> Обокрасть». Альбер, в ответ: «Вы – лжец!» Отец бросает сыну перчатку, сын поднимает её, но герцог гонит его прочь, ужасаясь дикости нравов. Альбер бросает: «Жаль!», уходит. Герцог принимается стыдить старика барона, но тот:

Простите, государь...

Стоять я не могу... мои колена

Слабеют... душно!.. Где ключи?

Ключи, ключи мои!..

Невозможно не принять факта: сцена в келье, где Зосима поставлен судиёй между сшибшимися на деньгах Митей и Фёдором Павловичем, прописана по кальке «Скупого рыцаря» – и с обвинениями, и с вызовом «с трёх шагов через платок». Объявленная в первых строках романа смерть скупого старика отложена, и тут отличие: смерть барона естественна, последние слова его о ключах есть выражение мучительной мысли об ускользающем вместе с жизнью сокровище, о деньгах; к насильственной же смерти старика Карамазова, как и к его денежкам, ключи требуется подобрать.

Общепринятая версия «тёмной кончины» Фёдора Павловича твердит, что роль ключей сыграли «знаки», условные стуки, по которым жертва сама впустила убийцу в дом. «Знаки» воспринимаются разновидностью «заклада», послужившего Раскольникову пропуском в квартиру процентщицы. О «знаках» известен Митя, и эта известность его дала следствию, суду и присяжным уверенность, что кровь на нём; «знаками» будто бы воспользовался нелепо клепающий на себя трус и фантазёр-казуист Смердяков, видящий дорогу в запертый дом «беспременно через знаки» (62; 15). Читателю, понимающему, что прочие известные о «знаках» к делу непричастны (Иван едет в Москву, Грушенька – в Мокрое), остаётся решить для себя на выборе между отрицающим свою вину Митей и прячущимся в смерть, «чтобы никого не винить», Смердяковым. Отчеркну: Алёша, вплоть до следствия, не знает о существовании «знаков»; Митя, подробно описывая ему конверт с тремя тысячами – ценою Грушеньки, её тела, её ласк, грезя и грозя убийством сладострастника и скряги отца, ни полсловечком не обмолвился о «знаках».

Тут – шажок в сторону. В «Преступлении и наказании» следствие по делу об убийстве старухи и сестры её Лизаветы натыкается на ложный след: обнаруживается маляр Миколка, нашедший оброненные Раскольниковым серьги из награбленного, пропивающий их, а там и лезущий в петлю – сдуру; случайность не даёт Миколке «спрятаться в смерть», но далее он вдруг показывает на себя как на убийцу, тем самым на время «спасая» Раскольникова и давая автору возможность «накрутить» интриги в сюжет. Читатель «Преступления и наказания», разумеется, в Миколкину вину не верит ни минуты, читателю известен истинный убийца. Но иное с читателем «Братьев Карамазовых», для которого кончина Фёдора Павловича осталась «в темноте» и который с налёту хватает и заглатывает ту же, что в «Преступлении и наказании», приманку: Смердяков показывает на себя как на убийцу, Смердяков выдаёт деньги – «те самые» три тысячи рублей, что пропали из приготовленного на покупку Грушеньки конверта. Смердякову, в отличие от Миколки, не повезло – некому было вынуть его из петли, и читатель гвоздит покачивающийся на гвозде труп: «ты убил!»

«Счастливый день! могу сегодня я / В шестой сундук (в сундук еще неполный) / Горсть золота накопленного всыпать... Как некий демон, / Отселе править миром я могу...» Такова страсть барона в «Скупом рыцаре». «Убей ее и возьми ее деньги, с тем чтобы с их помощию посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел?»***, - слышит Раскольников разговор в трактире. Раскольников убивает и грабит, но деньги для него «десятый нумер», побочность, прах на виду овладевшей им идеи. Убивает и грабит Таинственный посетитель, но и тут деньги не мотив, грабёж – для отвода глаз, для спасения своей шкуры.

«Как ты отсюда попал? Гостинчик приготовлен. Пойдем покажу».

Смердяков станет отчаянно врать Ивану, что деньги были не «под тюфяком», как уверил он в том Митю, что прежде «в шкатунке лежали», а после хитроумный лакей будто бы научил барина «пакет этот самый с деньгами в угол за образа перенесть, потому что там совсем никто не догадается, особенно коли спеша придет» (62; 15). Сохранившийся черновик сцены «В темноте» неоспоримо свидетельствует: убийце не пришлось искать деньги, они сами ему в руки дались. Он, убийца-то, вовсе ведь не за деньгами пришёл и не за жизнью отца, но так случилось, «слишком уж всё удачно сошлось... и сплелось... точно как на театре»****.

Деньги, деньги, деньги... Счастье и несчастье, спасение и смерть, надежда и отчаянье. Денег в «Братьях» нанесено с гору. Наследство, «сказочно» сваливающееся на Верховцеву, - 80 тысяч; наследство, остающееся по смерти Фёдора Павловича, - 120 тысяч; Грушенька, получающая деньги от своего купца-благодетеля («тысяч с восемь») и сколачивающая на нах «капитал»; 1000 и 1000 рубликов, отказанные генеральшей Вороховой мальчикам Ивану и Алексею и выросшие за годы до 2000 на каждого; 1000 рублей, отвезённые Фёдором Павловичем в монастырь; Митя, крадуший 3000 и половину из них прогуливающий в Мокром в первый свой загул, а там и добивающий другую половину; Смердяков с 3000 рублей в чулке, Снегирёв с 200 рубликами; сущая мелочь, которую помещик Максимов выигрывает «семпелёчками»... У Пушкина в «Пиковой даме» Германн «оценен» в 47 тысяч, поставленных на карту.

Русское, антагонизирующее в языке через всю историю: богатство и Бог.

Где ключи? Ключи, ключи мои!.. Конечно, Фёдор Павлович, пропади у него ключ, не мог не всполошиться, обнаружив пропажу, - это необходимо следует принимать во внимание, пытаясь выстроить реконструкцию убийства. Но мог и успокоиться, мог уверить себя в чём-нибудь «объясняющем», ведь легковерен был старик, мнителен, но и легковерен. Поверил же он «на минутку», что Грушенька как-то незаметно для него и для всех вошла в дом: «Ванечка, Лешечка, она, стало быть, здесь, Грушенька здесь, сам, говорит, видел, что пробежала...» (128; 14). Одному Богу теперь ведомо, какие ходы припас Достоевский на второй роман, где преступление должно было открыться. Не исключено, что убийца проник в дом вовсе без ключей, по примеру того же Таинственного посетителя (предположим, Иван перед отъездом окно в своей комнате не закрыл, а слуги проморгали). Однако, тут, что ни предполагай, а всё будет художественно-гадательно – факт, такой же факт, как и то, что убийца в доме, и имя убийцы не Павел и не Дмитрий, но – Алексей. А вот с «гостинчиком» проще, фраза с «гостинчиком» легко поддаётся расшифровке.

Напомню, что однажды старик уже подкатывался к любимому сынку с порученьицем: «... я тебе верю, а вот что: сходи ты к Грушеньке сам аль повидай ее как; расспроси ты ее скорей, как можно скорей, угадай ты сам своим глазом: к кому она хочет, ко мне аль к нему? Ась? Что? Можешь аль не можешь?»

Алёша – в ответ: «Коль ее увижу, то спрошу».

Фёдор Павлович: «Нет, она тебе не скажет <...> она егоза. Она тебя целовать начнет и скажет, что за тебя хочет. Она обманщица, она бесстыдница, нет, тебе нельзя к ней идти, нельзя!» [Выделил. - Л.] (130; 14).

«Напророчил» старик себе на голову.

Митя: «Вот он уж третий аль четвертый день Грушеньку ждет, надеется, что придет за пакетом, дал он ей знать, а та знать дала, что “может-де и приду”» (111; 14).

Г-н Рассказчик: «Был он в страшном и тревожном ожидании. Дело в том, что как раз в этот вечер ждал он прибытия Грушеньки уже почти наверно; по крайней мере получил он от Смердякова, еще рано поутру, почти заверение, что “они уж несомненно обещали прибыть-с”. <...> Хлопотливо было Федору Павловичу, но никогда еще сердце его не купалось в более сладкой надежде: почти ведь наверно можно было сказать, что в этот раз она уже непременно придет!..» (256; 14).

И вдруг – «Как ты отсюда попал?» – внезапный гость, с известием: Грушенька-де «велела кланяться» – и вам, батюшка, и Митеньке, потому укатила она от вас обоих с вашими сладострастями и с петушьими драчками в «новую жизнь», к возвратившемуся «прежнему», и теперь у ней счастье и брак, и я сам её по-братски и любя благословил. Так что, не ждите более, ложитесь почивать, а я покараулю, чтобы, не приведи Господь, брату Дмитрию не взбрело на ум в другой раз, и теперь уже до смерти на вас «дерзнуть». Словом, сторож я и вам, и брату моему в эту ночь.

Именно с таким, вот, делом «деятельной любви» и мог появиться в отцовском доме мальчик Алёша. Именно сюда вёл его Достоевский через семь первых книг романа; в то время как брат Дмитрий пребывает в темноте, для выставленного на свет отца оставаясь невидимым, Алёша приносит с собою густо и черно заклубившийся в нём мрак. Но, повторю, пришёл и проник Алёша в отцовский дом не убивать и грабить, но «спасать и соединять», «мирить и вразумлять», исполнять сыновий долг по отношению к оказавшемуся в опасности отцу и братский – по отношению к ожесточённым, «губящим себя» Мите и Ивану. По-воровски как-то с самого начала пошло (лазанье через заборы, путешествие по ночному саду с отворённой калиткой), но тут уж не до приличий: долг, цель, точь-в-точь по характеристике героя. И по отношению к Грушеньке в Алёше читается долг: честь её более не покупается и не продаётся, и больше, много больше того! «Обидчик ее воротился, зовет ее, и она всё прощает ему, и спешит к нему в радости...» (321; 14). И уж коли он сам, Алёша, на счастье и на брак новообретённую «сестру» благословил, а сам отошёл, отошёл, и на коленях готов и за неё, и за «прощённого обидчика» просить (ну, как сам Достоевский когда-то просил за учителя Вергунова и за счастье с ним, с Вергуновым каким-то, «его», Достоевского, любимой Марьи Дмитриевны Исаевой), то уж Алёше, как говорится, «сам Бог велел»...

Ослеплённый страстью (а ведь обоих «сладострастие укусило»), изнывающий в поджидании Фёдор Павлович, вне всяких сомнений, поднял бы Смердякова, послал бы в дом купчихи Морозовой – узнать уж наверное, чего ж так долго не идёт Грушенька, «цыплёночек» и «ангел» к нему, но Смердяков спрятался в мнимой «смерти», в бессознательном припадка, а тут, - надо же! - другого «цыпленочка», другого «ангела», другого «слугу» и посыльного «Бог» дал! Как это у Мити вырвалось поздней: «рука небес или сатана»... Что Фёдору Павловичу до того, чьей волей в его волю, в его власть, ему под руку прислан этот «нунций»?..

«Как ты отсюда попал? Гостинчик приготовлен. Пойдем покажу».

«Гостинчик», это деньги, деньги, предназначенные на покупку Грушеньки, и деньги это немалые, по мерке уездного городка, а коли и понесло егозу в Мокрое, к какому-то «прежнему», так ведь «воротить, воротить и немедля, и чего бы то ни стоило»! Что ему, Фёдору Павловичу Карамазову, капиталисту и помещику, который «и у евреев был принят» (21; 14), какой-то, там, «прежний»? Штафирка, поди, пшик, прыщ и пыщ! «Что за чудеса, кто таков, тоже, поди, как и Митька, “капитан”?» - ярится Фёдор Павлович, проклиная небеса ли, руку ли сатаны, весь мир проклиная. Алёша – в ответ, как Ракитин напоследок ему доложил: «... да и не офицер он вовсе теперь, он в таможне чиновником в Сибири служил где-то там на китайской границе, должно быть, какой полячоночек мозглявенький. Место, говорят, потерял. Прослышал теперь, что у Грушеньки капитал завелся, вот и вернулся – в том и все чудеса» (324; 14).

«Не пойдет, не пойдет, не пойдет, не пойдет, ни за что не пойдет!» (130; 14), - радостно-восхищённо твердит старик, - «... я тебе верю, а вот что: бери-ка ты извозчика и мчись, лети в это чортово Мокрое, да скажи ей, что гостинчик вот он, своими, дескать, глазами видел. Да что гостинчик! Пойдёт за меня, скажи, так весь капитал свой на неё отпишу».

Старик ведёт сына за ширмы, к постели, поверх неё лежит тот самый конверт, заране приготовленный для поджидаемой гостьи (вовсе не под тюфяком, как отметит следствие), это символ, знак: постель – деньги. Трясущимися руками Фёдор Павлович рвёт конверт, вынимает сложенные в него «катеньки», бросает конверт на пол и молит, кривляясь и заискивая, немедля лететь в Мокрое: «скорей, как можно скорей».

«Как вы раздражительны. Это вы со вчерашнего; пошли бы вы да легли» (158; 14), - отвечает давешним словечком Алёша, а сам морщится, и закипает в сердечке его злоба к отцу: не поедет он покупать для отца «сестру» свою.

«Не поедешь? Ну и ладно. А знаешь ли, цыплёночек и поросёночек мой, что так-то оно слаще будет? К утру натешится егоза, а там и опомнится, сама приползёт – за деньгой, потому я на деньги мои могу всё купить – и тебя, и Бога твоего, и монахов твоих с пескариками...» «Я черных тараканов ночью туфлей давлю: так и щелкнет, как наступишь» (159; 14). «Да ты может и сам на неё-то, на Грушку заришься? Вот оно что!.. Все у меня щёлкнете! Я и тебя, и Митьку, и полячонку этого, и весь мир туфлей раздавлю, и твою...»

Могло ли в эту минуту что-нибудь слететь с ядовитого языка о старце Зосиме? Отчего ж нет. Могло. Мог поглумиться Фёдор Павлович над «послушником» с его «монашеской святостью», а и припомнить «иезуита-сладострастника», который «наафонил... на своем веку немало» (125; 14), излечивая расслабленных и кликуш «вроде» покойной матери Алёши. Мог. Могло всё сойтись и сплестись... «точно как на театре»: и Грушенька, и мать-кликуша, и Митя, и Зосима, и Илюша Снегирёв...

«Боюсь, что ненавистен он мне вдруг станет своим лицом в ту самую минуту» (112; 14). Аффект. Вот и поднялась, вот и взлетела рука с первым попавшимся под неё предметом потяжелее, хоть бы с тем самым подсвечником. Когда всё «решилось», подсвечник поставлен был на стол, свеча поднята и зажжена – освещать труп убитого отца. А виденную Митей через окно лампу убийца в первом испуге загасил.

Г-н Рассказчик выписывает в своей «тетрадке», как Марфа Игнатьевна «взглянув в окно, увидала страшное зрелище: барин лежал навзничь на полу, без движения. Светлый халат и белая рубашка на груди были залиты кровью. Свечка на столе ярко освещала кровь и неподвижное мертвое лицо Федора Павловича» (409; 14).

Окно это – окно в спаленку.

Смердяков будет врать: «“Да боится, говорю, крику испугалась, в куст спряталась, подите крикните, говорю, сами из кабинета”. Побежал он, подошел к окну, свечку на окно поставил» (64; 15).

Загнанный следствием в угол Митя: «Да, дверь!.. Это фантом! Бог против меня!» (440; 14). Не Бог, Митя, - Чорт. Романный Чорт. Сатанаил. «Сам», лично. Войти в дом Алёша мог и через верхний этаж, но вот выскочить из дома пришлось через дверь.

Взял ли Алёша деньги, - те самые три тысячи, которые, как представляется, отец его перед смертью мог сам, своими руками отдать сыну, или, всё же, восставший в нужную минуту из припадка Смердяков прокрался-таки в дом и прихватил брошенную на виду пачку купюр? Кажется, если и не до конца прав, то близок к истине будет прокурор, когда, виня Митю, станет твердить, что «не в трех тысячах, не в сумме собственно» дело и мотив, «а в том, что была тут особая причина <...> – ревность!» (131; 15). Достоевский мог во втором романе открыть эту деталь, с деньгами, и так и так, но вполне вероятно, что те три тысячи, которые Смердяков вынет из чулка и отдаст, с минутным сожалением, Ивану, именно эти три тысячи, которые окажутся в суде, и есть подлинно деньги крови, деньги, которые были взяты из конверта с надписью «Гостинчик в три тысячи рублей ангелу моему Грушеньке, если захочет прийти... и цыпленочку». Алёша «не вор и не подлец», чтобы грабить деньги только что убитого им отца, но коли так уж всё пóшло пошлó, этими деньгами можно попытаться спасти хотя бы честь Мити (кража трёх тысяч у Верховцевой) – так мог рассуждать Алёша, если деньги взял он. Так он мог рассуждать в первые три дня после убийства, на которые затаился в монастыре...

Как мог этот мальчик всё время потом (и долгое время) держаться столь твёрдо и невозмутимо... почти невозмутимо? Сказано ведь – о нём: «Пал он на землю слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга» (328; 14). «Русским критикам», как известно, в «минуте восторга» и в «чём-то твёрдом и незыблемом», сошедшем в душу Алёши, мерещится «божественное», на самом деле всё с точностью до наоборот. Достоевскому замечательно хорошо известен был этот тип русского убийцы, в 1873 году он напишет в «Дневнике писателя»: «Бывают страшные убийцы, не смущающиеся даже при виде убитой им жертвы. Один из таких убийц, явный и уличенный на месте, не сознавался до конца и продолжал лгать перед следователем. Когда же тот встал и велел его отвести в острог, то он с умиленным видом попросил как милости проститься с лежавшею тут же убитою (его бывшею любовницею, которую он убил из ревности). Он нагнулся, поцеловал ее с умилением, заплакал и, не вставая с колен, еще раз повторил над нею, простирая руку, что он не виновен. Я только хочу заметить, до какой зверской степени может доходить в человеке бесчувственность»*****.

Вспомни, Читатель, как Соня Мармеладова научала Раскольникова: «Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: “Я убил!”. Тогда Бог опять тебе жизни пошлет»******.

Фигура земного целования – фигура покаяния убийцы пред людьми и пред Богом. Но это если убийца верующий, и верующий в истинного Бога, а не в «нечто твёрдое и незыблемое», сходящее с ночных небес. Бедная Соня! «Да, может, и бога-то совсем нет, - с каким-то даже злорадством ответил Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее»*******. Точь-в-точь, почти дословно – как Алёша отвечал Лизе на слова о том, что он, дескать, «монах».

В январском, 1876 года «Дневнике писателя», выписывая главку «О Большой и Малой медведицах, о молитве великого Гете и вообще о дурных привычках», под коими (привычками) Достоевский разумеет эпистолярное наследие русских самоубийц, он задастся вопросом: атеисты ли самоубийцы, или веруют во что, ну, хотя бы как «должен был бы» веровать и молиться великий Гёте. Академические комментаторы ПСС Достоевского отпишутся по сему случаю следующим: «Достоевский имеет в виду следующие строки из предсмертного письма Вертера: “Я подхожу к окну, дорогая, смотрю и вижу сквозь грозные, стремительно несущиеся облака одиночные светила вечных небес! О нет! вы не упадете, Предвечный хранит в своем лоне и вас и меня. Я увидел звезды Большой Медведицы, самого милого из всех созвездий. Когда я по вечерам уходил от тебя, оно сияло прямо над твоими воротами. В таком упоении смотрел я, бывало, на него! Часто я простирал к нему руки, видя в нем знамение и священный символ своего блаженства!”» [Выделил. - Л.] (316; 22).

Невероятно покажется дамосподам «заведующим», однако прочтение сцены падения самоубийственнейшего из «русских Вертеров» Алёши на монастырскую клумбу через этот, замечательно известный Достоевскому отрывок задаёт любопытное направление ищущей мысли – именно к одному соблазнительнейшему из романных персонажей, как бы просвечивающему на столь причудливом наложении: Грушеньке Светловой. Точно как Вертер, озирая прощальным взором «одиночные светила вечных небес», простирает руки к небесам, видя в них «знамение и священный символ своего блаженства» с Лоттой, так и Алёша, у которого во весь этот роковой вечер Грушенька не выходит из мыслей, плачет и «молится», смертно тоскуя в переживании своей трагедии, олицетворением которой выставлена фигура «с обещанием форм Венеры Милосской» над поверженным трупом старого сладострастника: идол и жертва.

Напомню, что книга седьмая романа изначально имела заголовком именно это имя: «Грушенька», и лишь в последний момент, перед отправкой рукописи в редакцию «Русского Вестника», Достоевский внезапно переменил заголовок на «Алёшу».

И ещё один, в завершение главки, момент. Сцена предпоследнего свидания Алёши с отцом: «Алеша подошел проститься и поцеловал его в плечо.

Ты чего это? - удивился немного старик. - Еще увидимся ведь. Аль думаешь, не увидимся?» [Выделил. - Л.] (160; 14).

Они, отец и сын, и вправду ещё увиделись – один раз, последний, убийственно. Достоевский предоставил им такую возможность, ради этой возможности и прописана сценка странного целования с тревожным вопросом в ответ. Но вот как любопытно пытается объяснить эту фигуру один из «русских критиков», профессионально пересчитывающий, кто из персонажей сколько раз покраснел и побледнел, кто кому и как поклонился и проч.: «По православной традиции, младшие священники при встрече, прощании или благодаря за что-нибудь старших, целуют их в плечо. Алеша Карамазов именно так целует своего отца – в плечо. Укус в плечо – бесовское замещение благочинного жеста, жест-антитеза» [Выделил. - Л.]********.

Удивительнейшая логика выскакивает там и сям из всех этих дискретноватых наукообразностей: Алёша целует мерзкого старикашку отца «как младший православный священник»; следовательно, Фёдор Павлович Карамазов есть «старший православный священник». И никаких «бесовских замещений благочинного жеста», никаких «антитез» в помине, и то: не куснул же он, обвампирясь, отца в плечико, ну!..

Клафикс: Сэрняк «русской критики» Ликушин, хе.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** В.Ю. Вьюгин. Андрей Платонов: поэтика загадки. СПб., 2004. С. 292.

*** Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание // Ф.М. Достоевский. Собр. соч. в 9 тт. М., 2003. Т. 3. С.174.

**** Там же. С. 237.

***** Достоевский Ф.М. Дневник. Статьи. Записные книжки: В 3 т. Т.1. 1845-1875 гг. - М.: Захаров, 2005. С. 292-293.

****** Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание // Ф.М. Достоевский. Собр. соч. в 9 тт. М., 2003. Т. 3. С. 472.

******* Там же. С. 388.

******** С.Б. Пухачев. Кинеситические наблюдения над романом Ф.М.Д. «Бесы» // Достоевский и современность. Материалы ХХ Международных Старорусских чтений 2005 года. В.Новгород. 2006. С. 273.



 


(16 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 29th, 2010 08:57 am (UTC)
(Link)
Всё логично, Олег.
Пожалуй, только с моей "романтичностью" можно вообразить, что папенька способен выделить даже обожаемому Лёшечке часть его же наследства, да и ни к чему послушнику деньги. :)

И аффект вполне мог быть...

Я, как и вы, согласна с прокурором: «а в том, что была тут особая причина <...> – ревность!» К признанным законом братьям - особенно, погодку-старшему. И в болезнь спасался от искушения. И не выдержал его, заметив "сторожа" - аффект... А потом - "зачем" ему дальше жить, бесхозной "Валаамовой ослице" "с гитарой", кому он нужен?.. И отчего ж, напоследок, не подкинуть мыслишку надменному, но совестливому младшему брату?..

И как он мог кого-то в этом винить? Он уже покарал виновного, в тот миг убив в нём и себя...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 29th, 2010 09:02 am (UTC)
(Link)
Для "наследства", наверное, не тот случай, да и "на две копейки" милый Алёша привык жить, батюшке это известно - он ведь сам ему эти "две копейки" выдавал.
Что же до "валаамовой ослицы", там история круче заверчена. Ой, круче...
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 29th, 2010 02:39 pm (UTC)
(Link)
Не тороплю :))
[User Picture]
From:hoddion
Date:May 29th, 2010 09:59 am (UTC)
(Link)
И Пушкин побежал по архивам, а архивы-то до его дня-рождения и закрыли!
http://lugerovski.livejournal.com/333251.html
[User Picture]
From:likushin
Date:May 29th, 2010 10:10 am (UTC)
(Link)
Класс! Резюмо: держи своё ближе к телу. )
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 29th, 2010 02:43 pm (UTC)
(Link)
Анна Григорьевна держала... :)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 29th, 2010 02:51 pm (UTC)
(Link)
Анна Григорьевна весьма гордилась лестной характеристикой "лучшей писательской жены", полученной от графа Льва Николаича. Знала б она, что всё познаётся на сравненье. )
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 29th, 2010 03:19 pm (UTC)
(Link)
"Если бы у всех писателей были жёны как у Достоевского, больше бы было хороших писателей". :)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 29th, 2010 03:21 pm (UTC)
(Link)
Да, да, да. )
[User Picture]
From:v_i_n
Date:May 29th, 2010 03:30 pm (UTC)
(Link)
Experte credo :)
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:May 29th, 2010 03:58 pm (UTC)
(Link)
Очень хорошо!
[User Picture]
From:likushin
Date:May 29th, 2010 04:47 pm (UTC)
(Link)
У Достоевского всё хорошо. Что хорошо кончается. )
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 30th, 2010 02:05 pm (UTC)
(Link)
Весь повод для аффекта у Вас вытекает из предполагаемой неожиданно возникшей влюбленности Алеши в Грушеньку(что было в разборе гл."Луковка"). Оба момента спорные:и на счет влюбленности, и на счет повода для аффекта(да и самого аффекта).
Это ж наиболее уязвимые места всей Вашей развёртки! Не понимаю, почему дамоспода заведующие Достоевским(как Вы их называете) словно воды в рот набрали? Противопоставь они Вам хоть какие-то вразумительные аргументы обратного(всего лишь по данным двум пунктикам!), и вся стройность Вашей логики разлетится на все стороны добра и зла. Останется лишь один единственный(!) факт, который из всего Вами написанного является объективным(Вы знаете,какой). Всё остальное-это субъективизм, порой перекрывающий логику.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2010 03:13 pm (UTC)
(Link)
Возможно, Вы не одиноки в негодовании на Ликушина. Возможно, обращение по надлежащему адресу поможет Вам сокрушить Ликушинского даймона.
Но возможно и такое: действительные для Вас "вразумительные аргументы" вовсе не действительны; возможно, такого рода аргументы существуют только в Вашем воображении; возможно, что эти "пунктики" вовсе не составляют зерна "Убийцы", а дело куда глубже и шире, нежели иным возражателям представляется...
Много разного рода "возможностей" может существовать вне Вашего понимания материала.
Ну, а с "логикой" Ликушин давно не дружит. Это если не всем, то многим доподлинно известно.
Перверт. :)
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 30th, 2010 03:46 pm (UTC)
(Link)
Не знаю, где Вы увидели негодование? его нет:-)
Есть интерес,а окончательные выводы вообще пока делать рано. Вразумительными для меня являются только аргументы от объективного. У Вас такой аргумент,по большому счету,один(из дневника самого Достоевского). Остальное- субъективное(из области личного восприятия и разных аналогий). Пожуем, увидит, что там дальше у Вас сварится. Но, выглядет на первый взгляд всё очень логично(хоть Вы говорите, что не дружите с логикой). Конечно, же эти пунктики -не зёрна "убийцы", а одни из многочисленных звеньев логической цепочки.
/Много разного рода "возможностей" может существовать вне Вашего понимания материала./
Ну,это не страшно,я ж не фил.фак. заканчивала,чтобы вдоль и поперек знать Федора Михалыча.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 30th, 2010 04:05 pm (UTC)
(Link)
Ну, один так один. Больше не будет - ни вдоль, ни поперёк.

> Go to Top
LiveJournal.com