likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Чортов ключ

 

Проза, прости Господи, должна быть скучновата.

Настоящая, великая проза.

Сколько в “Анне Карениной” скучных страниц,

а в “Войне и мире”! Но они необходимы, они прекрасны.

Вот у вашего Достоевского скучных страниц нет.

Нет их и в бульварных, и в детективных романах.

Иван Бунин

 

У Августина: «... даже самый жестокий и ужасный миф о Сатурне, пожирающем своих сыновей, некоторые толкуют в том смысле, что время, которое обозначается под именем Сатурна, само же истребляет всё, что ни рождает; или, как думал Варрон, Сатурн означает семена, которые снова возвращаются в землю, из которой выходят»*.

Евангельский эпиграф к «Братьям Карамазовым»: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (5; 14)**.

Предположим – метафорою: Фёдор Павлович есть «пшеничное зерно»; «умер» он, падши в землю, или таки «не умер»? много плода принёс смертью своей или «один остался»? Пожрал он, в сатурналиях своей негодной жизни, сыновей своих – за раз, или – в каждом из них – вновь и вновь сам и возвращается в мiр сей, ищет лазейку, ловит минутку, когда вдруг да и возгорится в мальчишеской душе инферно, зашевелит стрекалами сладострастное насекомое?..

Но чорт с ним, со стариком Карамазовым и с его «повторениями» – тут философии пределы не обозначены, тут границы ритору нет, а и мерещится, мерещится, господа дамы мои и господа мои господа, мерещится всё это Ликушину! Есть куда как любопытнейший предмет для думающего Читателя, например такой: известно, что любой роман представляет собою сложную систему повторов – таков закон жанра. Очевидно, что повторяемое направляет читательское внимание, однако повторение не удостоверяет самим фактом своего наличествования истинности повторяемого, часто повторение отводит читателю глаза, запутывает его в романной интриге, в перипетиях сюжета. Пример с первой полки: частое, до назойливого, повторение персонажами романа формулы «Смердяков – убийца» внушило читателю – поголовно почти – уверенность в том, что так оно и есть. И лишь некоторые из «русских критиков» (редчайший элемент) пытают себя подозрением: да вправду ли так, да не морочит ли нас Достоевский, да ведь очевидно – наклепал на себя обезумевший лакей!

 

Повторы, системы повторов... Но ведь вот же: мелькнул однажды, только однажды – ключ от запертого входа, от того самого входа, от той самой двери, через которую поджидается приход Грушеньки, мелькнул, брякнул и пропал: никто из персонажей этого странно возникшего ключа более ни разу не поминает. Для чего он мелькнул? Неужто для того лишь, чтобы засвидетельствовать неизменность его пребывания «в кармане у Федора Павловича»?

Успешному внедрению в сознание читателя торопливого вывода «Смердяков – убийца» помог столь же частящий повтор легенды о «знаках» – условных стуках в окно, по которым старик Карамазов должен был опознать Грушеньку, а там и отворить ей – ей одной. Известность о «знаках» резко сужает круг подозреваемых (Смердяков, Митя, Иван, Грушенька), но и выводит из поля зрения тень настоящего убийцы: имейся у убийцы ключ, ему и знаки не надобны. (Впрочем, убийца Таинственный посетитель и без ключа, а на одном только умении лазать по верхам, в дом жертвы проник и дело своё страшное совершил – тоже факт.)

И всё же – ключ... Удивительно, Читатель, но ключ этот в романе – метонимически и кумулятивно*** – повторяется не реже назойливых «знаков», он вроде знаменитых «бабушкиных очков», только в этаком виде его никому не пришло на ум поискать. Достоевский нарочно показал на минутку этот чортов ключ, а там и спрятал – до второго романа, чтоб вынуть его из кармана ловкого убийцы и потрясти пред носом слеповидящей публики. Смотрим!..

« - А не заметили ли вы, - начал вдруг прокурор <...>, - не заметили ли вы, когда отбегали от окна: была ли дверь в сад, находящаяся в другом конце флигеля, отперта или нет?

- Нет, не была отперта. <...> Была заперта, напротив, и кто ж мог ее отворить? Ба, дверь, постойте! - как бы опомнился он вдруг и чуть не вздрогнул, - а разве вы нашли дверь отпертою?

- Отпертою.

- Так кто ж ее мог отворить, если не сами вы ее отворили? - страшно удивился вдруг Митя.

- Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, - как бы отчеканивая, медленно и раздельно произнес прокурор. - Это нам совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких.

Митя был страшно поражен.

- Да это же невозможно, господа! - вскричал он совершенно потерявшись, - я... я не входил... я положительно, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном стоял и в окно его видел, и только, только... До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то всё равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!» [Выделил. - Л.] (426; 14).

Вот они, «знаки», прозвучали и заслонили собою тихий шлёп упавшего в ладонь ключа.

« - Знаки? Какие же это знаки? - с жадным, почти истерическим любопытством проговорил прокурор и вмиг потерял всю сдержанную осанку» (427; 14).

Следователи, сам обвиняемый Митя, а за ними и жадно и «истерически» любопытствующий читатель уводятся Достоевским в заранее подготовленную ловушку-тупик: отпереть дверь могли только изнутри, отперевшим мог быть только старик Карамазов, отпереть он мог только услыхав условный сигнал, «знаки». То есть ключ будто бы находится у него, по-прежнему в кармане, и ключ этот – единственный. Между тем ни первые оказавшиеся на месте убийства свидетели, ни следователь, ни прокурор, ни исправник, ни адвокат Фетюкович, ни судьи, ни присяжные, никто вообще не поинтересовался: а где ключ, господа, тот самый ключ, которым, если верить версии следствия, несчастный старик отпер дверь убийце? Остался ли ключ в дверном замке или Фёдор Павлович снова, отперев двери, сунул его в карман брюк – на обычное место?..

Достоевский предельно точен в такого рода детали. Описывая сцену суда над Митей, он предусмотрел формальную ошибку, допущенную в процессе и позволяющую, по формальному же признаку, вернуться к делу спустя 13 лет и пересмотреть его – это факт известный. Но вот как аккуратист г-н Рассказчик описывает стол с «вещественными доказательствами»:

«На нем лежали окровавленный шелковый белый халат Федора Павловича, роковой медный пестик, коим было совершено предполагаемое убийство, рубашка Мити с запачканным кровью рукавом, его сюртук весь в кровавых пятнах сзади на месте кармана, в который он сунул тогда свой весь мокрый от крови платок, самый платок, весь заскорузлый от крови, теперь уже совсем пожелтевший, пистолет, заряженный для самоубийства Митей у Перхотина и отобранный у него тихонько в Мокром Трифоном Борисовичем, конверт с надписью, в котором были приготовлены для Грушеньки три тысячи, и розовая тоненькая ленточка, которою он был обвязан, и прочие многие предметы, которых и не упомню» (92; 15).

Конечно, г-н Рассказчик мог «проглядеть» роковой ключ среди «прочих многих предметов», мог «не упомнить» о нём, что простительно ему за давностью лет (13 лет таки!), но не простительно, если г-н Рассказчик и впрямь – адвокат, честный адвокат, а не «нанятая совесть» («нанятая» Достоевским). И всё же, Читатель, здесь не только г-н Рассказчик лукавит, здесь сам Достоевский в заговоры играет с тобой: не только недостоверный и забывчивый г-н Рассказчик, но вообще никто не вспоминает о ключе, который есть одна из важнейших улик, чуть не наравне с орудием убийства, и в этом качестве ключ должен был лежать не в кучке «прочих» предметов, а рядом с пестиком, на виду! Ключа, однако, нет.

... Следователь и прокурор пытаются «дожать» Митю по горячим следам, в Мокром.

Митя: «Здесь я сидел за столом и кричал, что не повинен в крови, а сам всё думаю: “Смердяков!” И не отставал Смердяков от души. Наконец теперь подумал вдруг то же: “Смердяков”, но лишь на секунду: тотчас же рядом подумал: “Нет, не Смердяков!” Не его это дело, господа!» [Выделил. - Л.] (428; 14).

Следователь Николай Парфёнович: «Не подозреваете ли вы в таком случае и еще какое другое лицо?» [Выделил. - Л.] (428; 14).

Митя: «Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана, но... не Смердяков!» [Выделил. - Л.] (428; 14).

Далее Митя объясняет свою убеждённость в непричастности Смердякова к убийству (минутную, надо сказать, уверенность) «впечатлением»: «Смердяков человек нижайшей натуры и трус. Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых» (428; 14). В сохранившемся черновике монолог Мити прописан с авторской точностью и полнотою, до которых читающий дефинитивный текст не допущен. Черновик оказался богаче и интересней дефинитива, вот он:

«Митя: “Господа, я замечаю, что вы решительно мне не доверяете. «Кто же отворил дверь?» Да-с, вот кто отворил? Не сама же она отворилась. Смердяков? Но Смердяков невозможен, это человек по чувствам своим – курица, курица в падучей болезни, и, наконец, ведь он сын его... святым духом – но не может быть, чтобы св<ятой> дух решился на такую подлость и пошлость, сверх того, пошлость! Это низкое какое-то волшебство, но в наш век положительный и век наук, так сказать, в которых (я всегда это знал) волшебства быть не может. Смердяков – но ведь он и отец ему”.

- Но ведь вот вы же хотели убить?

- Да, хотел, о господи, хотел. И, может быть, убил бы... Да, хотел убить! Воистину хотел! Были минуты... Да, подлец человек, господа, воистину подлец – и в целом и в частности... за редкими исключениями...» [Выделил. - Л.] (298; 15).

В этом наброске Достоевский прописал несомненно важное для него самого в процессе работы: «Кто же отворил дверь?.. Да-с, вот кто отворил? Не сама же она отворилась. Смердяков? Но Смердяков невозможен». Во-первых, из числа отворяющих двери исключён Фёдор Павлович; во вторых – Смердяков. Ну, Смердяков – ладно, но Фёдор-то Павлович для чего уволен?..

И: в троекратном «отворил – отворил – отворилась» явственно слышно побрякивание исчезнувшего ключа, указывается на чью-то третью руку – не Фёдора Павловича и не Смердякова, «руку небес или сатаны». Невероятность события, со всею её мистической подкладкой, в дефинитиве проговаривается Митей довольно скупо, урезанно: «Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана». На черновике Достоевский позволяет себе развернуть поразительную эту дилемму (т.е. убили старика Карамазова либо «небеса», либо чорт). Развёртка эта выглядит так: убит «святым духом – но не может быть, чтобы св<ятой> дух решился на такую подлость и пошлость, сверх того, пошлость! Это низкое какое-то волшебство, но в наш век положительный и век наук, так сказать, в которых (я всегда это знал) волшебства быть не может».

Тут перверсия ангела, «высшее существо», падшее до пошлости убийства, «низкое волшебство» и «мистика»; весь этот набор отражает сумбур в сознании ошеломлённого Мити, но в нём же, в этом «сумбуре» отчётливо просматривается фигура «призрака», овладевшего и воспользовавшегомя ключом – ключом к жизни и смерти. В сознании Мити будто мелькнул образ убийцы, но Митя гонит виденье прочь, потому «высшее существо» на пошлость и подлость не способно! Достоевский дозволяет себе – на черновике – прописать, намёком, мимолётную эту фигуру, и она, фигура эта, легко узнаваема, её ни с кем другим во всём ряду персонажей романа не спутаешь. «Ангел», «херувим», «божий человек», мнимый послушник, «великий грешник» со своим «житием»...

В этих же строчках черновика проблескивает и бóльшее «простого» и «мистического» намёка-указания на Алёшу; здесь Достоевский, как представляется, позволил себе аллюзию на роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», не раз в «Убийце» поминавшийся. Отсыл идёт к сцене, в которой архидьякон и алхимик, беснующийся монах Клод Фролло из ревности пытается убить капитана Феба де Шатопер. Напомню, что в том, «недостаточно положительном» веке всё дело на следствии и на суде сведено будет к «низкому волшебству», суд приговорит «колдунью» Маргариту-Эсмеральду к смертной казни – и за «убийство», и за «колдовство», и за «проституцию». А «привидение» в рясе останется вне подозрений.

Вот – показание на суде свидетельницы, старухи, содержательницы притона: «Входят два человека. Один черный такой, а с ним красавец офицер. У черного только и видать, что глаза – горят, как уголья, а все остальное закрыто плащом да шляпой. <...> Не знаю почему, но в мыслях у меня все монах-привидение, - должно быть козел мне напомнил про него, - да и красавица была не по-людски одета. Вдруг слышу – наверху крик, что-то грохнуло на пол, распахнулось окно. Я подбежала к своему окну в нижнем этаже и вижу – пролетает мимо меня что-то темное и бултых в воду. Вроде как привидение в одежде священника. Ночь была лунная. Я очень хорошо его разглядела»****.

И вот в этой точке «Убийцы» возникает законное предположение, а в нём вопрос (если уж аллюзия существует, то, возможно, существует и полнота её): а не видел ли кто – мельком – «вроде как привидение в одежде монаха» в ночь карамазовской «катастрофы»? Тот же Смердяков, например?..

Смердяков расскажет Ивану свою «легенду», свою «поэму» убийства, в которой роковая дверь отворена ему будет по «знакам», стукнутым в раму окна: «... а как знаки я простучал, так точас же и побежали дверь отворить. Отворили. Я вошел было, а он стоит, телом-то меня и не пускает всего. “Где она, где она?” – смотрит на меня и трепещет» (64; 15).

Достоевский делает всё возможное, чтобы показать невозможность для Смердякова убить. Фальшь в фигуре Фёдора Павловича, теснящего лакея в дверном проёме, «трепещущего», а не орущего на восставшего из полумёртвого припадка мозгляка. В «поэме» Смердякова барин не удивлён явлением его из «инобытия», он не догадывается спросить: а для чего ты, валаамова ослица, первый раз «знаки» стучал (когда Митя условным сигналом воспользовался), не догадывается снова выглянуть в окно, как за минуты до того, а сразу бежит к дверям, где теснит и трепещет. Сколько же в этом художественной правды Достоевского? Да ни на грош! Здесь – «художественная правда» Смердякова. Но Достоевский в заговоре против читателя, детективная составляющая нудит своё: убийца должен быть открыт позднее, не теперь; теперь время недоговорённостей и намёков. Митя режет прокурору и следователю: «Тот, который отпер к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил его, тот и обокрал. Кто он – я теряюсь и мучаюсь...» [Выделил. - Л.] (438; 14).

Вопиюще открытая – дальше некуда – метонимия потерянного ключа: ««Тот, который отпер к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил»! А Смердяков будет лгать Ивану, лгать изощрённо, но и несамостоятельно – лгать и потеть:

«Смердяков же, рассказывая, лишь изредка на него поглядывал, но больше косился в сторону. Кончив рассказ, он видимо сам взволновался и тяжело переводил дух. На лице его показался пот. Нельзя было, однако, угадать, чувствует ли он раскаяние или что.

- Стой, - подхватил, соображая, Иван. - А дверь-то? Если отворил он дверь только тебе, то как же мог видеть ее прежде тебя Григорий отворенною? Потому ведь Григорий видел прежде тебя? <...>

- Насчет этой двери и что Григорий Васильевич будто бы видел, что она отперта, то это ему только так почудилось, - искривленно усмехнулся Смердяков. - Ведь это, я вам скажу, не человек-с, а всё равно что упрямый мерин: и не видал, а почудилось ему, что видел, - вот его уж и не собьете-с. Это уж нам с вами счастье такое выпало, что он это придумал, потому что Дмитрия Федоровича несомненно после того вконец уличат» (65; 15).

Иван почти догадался, почти уличил много налгавшего «поэта», но рассудок отказывает ему, вовлечённость в мир «фантастического» уводит Ивана от правды дела к «счастью» «придумавшего» отпертую дверь старика Григория, к жестокой фантазии об «уличённом» Мите. А ведь Григорий Васильев Кутузов действительно мог увидеть дверь отпертою ещё до того, как барин его был убит, - итенирарий сцены «В темноте», с подключённым к ней фрагментом из черновика, где Митя, прячась под окном, слышит вопрос отца к внезапно вошедшему в дом «призраку», утверждает и вероятность «почудившегося» факта, и столь «фантастическую» расстановку действующих лиц.

По логике жанра, если признавать в «Братьях Карамазовых» роман с элементами детектива (иного не дано), а в Смердякове подлинного и несомненного убийцу (что невероятно), Смердяков должен был бы, в качестве главной улики на себя выложить пред Иваном не «безличные» три тысячи рублей , а ключ – исчезнувший из отпертой двери ключ. Ну, а не вынь сам Смердяков эту улику, так её должны были обнаружить в избе самоубийцы те же следователь с прокурором! Но ключа у Смердякова не было, его не могло у него быть, ключ отсутствует в его «поэме», потому – ключ остался у убийцы настоящего, вроде того как Таинственный посетитель оставил себе «на память» «всё, чем мнил доказать свое преступление и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, - в медальоне портрет ее жениха, записную книжку и, наконец, два письма...» (282; 14). Такова уж логика убийцы – русского убийцы – у Достоевского.

Речь Ипполита Кирилловича, товарища прокурора, на суде: «Да, психологией русского преступления займутся, может быть, когда-нибудь первенствующие умы, и наши и европейские, ибо тема стоит того. Но это изучение произойдет когда-нибудь после, уже на досуге, и когда вся трагическая безалаберщина нашей настоящей минуты отойдет на более отдаленный план, так что ее уже можно будет рассмотреть и умнее, и беспристрастнее» (124-125; 15).

Повторю: не исключено, что Алёша вошёл в дом подобно Таинственному посетителю – через крышу, через чердак, через освобождённый съехавшим Иваном верхний этаж, не имея ключа в кармане. Возможно. В этом случае Григорию отпертая дверь и верно почудилась. Но выйти ему пришлось через дверь: кто-то же её отпер – изнутри, убегая с места убийства. Как бы то ни было, но читатель не видит ключа на столе с «вещественными доказательствами» только потому, вероятно, что убийца прихватил ключ с собой.

«Как ты отсюда попал? Гостинчик приготовлен. Пойдем покажу».

В этих словах, прочитываемых по черновику «горсткой», воображению предстаёт сцена, действие с диалогом отца и сына, с попыткой поручения отца к сыну, сыном воспринимаемое как оскорбление. Прямо говоря, в словах этих мотив убийства, совершонного в состоянии аффекта, в минутном порыве. Напомню высказанное в предыдущей главке, подходом, приготовительно: когда г-н Рассказчик, устами Грушеньки и Ракитина, во всю главу «Луковка», буквально засыпает Алёшу упоминаниями «забытого» Мити, это означает и может означать единственное: Достоевский показывает мотив внезапного появления Алёши сначала «у Федора Павловича на задах в саду» (314; 14), где должен сторожить Грушеньку несчастный Митя, а затем, по необнаружению брата, и в доме отца.

А теперь вот что открою (да ты уж, Читатель, и сам, поди, догадался!): когда Фёдор Павлович черновика говорит своему таинственному посетителю, что «гостинчик приготовлен, пойдём покажу», это вовсе ещё не означает, что гостинчик предназначен гостю, - нет в этой фразе эдакой непременности. Но есть в ней другое: гость известен Фёдору Павловичу как нужный в эту самую минуту и надёжный для исполнения некоего поручения «ангел» – вестник и слуга. Впрочем, главка на излёте, отложим на недельку, пока же – вот, психологическое из «свидетельств эпохи»:

«Психологи, художники, поэты и другие аналитики человеческого духа уже давно подметили тот факт, что в самые серьезные и критические минуты жизни, когда душевное и нервное напряжение человека достигает наисильнейшей степени, некоторые особы обнаруживают удивительное спокойствие и чрезвычайную последовательность в действиях: биографии великих полководцев, смелых путешественников, ловких бандитов наполнены примерами подобного рода. Такой видимый контраст между внешним поведением и внутренним состоянием, т.е. спокойная последовательность во внешних действиях при чрезмерном внутреннем возбуждении, объясняется односторонним направлением психической жизни человека в подобные минуты: одна мысль, одно какое-либо чувство в такие минуты развиваются до колоссальных размеров, теснят из сознания все другие мысли и чувства и овладевают всем существом человека. Тогда человек мыслит необычайно быстро и ясно, действует решительно и смело, как бы по вдохновению, известная мысль или чувство, подобно гению, руководит тогда действиями человека, которые хотя иногда и представляются несколько автоматичными, но всегда отличаются необыкновенною логичностью в известном (одностороннем) направлении. На языке психологии такое состояние называется идеей фикс, на языке физиологии – нервозностью; к такому состоянию бывают более склонны особы с болезненно-раздражительным темпераментом и взвинченною нервною системой»*****.

Подпись: Wetterprophet – проповедник ветра, бури и натиска (ну, не банальный же предсказатель погоды) ОЛ.

 

* Блаженный Августин. О Граде Божием. Мн., М., 2000. С. 291.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Метонимия – замена прямого названия предмета другим по принципу смежности. Кумуляция – количественное накопление тех или иных элементов в произведении.

**** Виктор Гюго. Собор Парижской богоматери. // В.Гюго. Избранные произведения в 2 тт. М.-Л., 1952. Т. I. С. 253.

***** М.Д. Муретов. Иуда предатель. // Книга Иуды. Антология. СПб., 2007. С. 200-201. (Первая публикация: Православное обозрение. 1883. Т.3. Сентябрь.)



 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, критика, литература
Subscribe

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    М i р ловил меня, но не поймал; ты сам лезешь м i ру в пасть, а он от тебя отплёвывается. Г.Сковорода Свободы нет, есть…

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    Жизнь... подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные – торговать, а самые лучшие приходят как зрители. Пифагор 9.…

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    Свобода нужна не для блага народа, а для развлечения. Б.Шоу … у Достоевского люди не едят, чтобы говорить о Боге, у Чехова…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    М i р ловил меня, но не поймал; ты сам лезешь м i ру в пасть, а он от тебя отплёвывается. Г.Сковорода Свободы нет, есть…

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    Жизнь... подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные – торговать, а самые лучшие приходят как зрители. Пифагор 9.…

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    Свобода нужна не для блага народа, а для развлечения. Б.Шоу … у Достоевского люди не едят, чтобы говорить о Боге, у Чехова…