?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 22nd, 2010


Previous Entry Share Next Entry
11:54 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Чортов ключ

 

Проза, прости Господи, должна быть скучновата.

Настоящая, великая проза.

Сколько в “Анне Карениной” скучных страниц,

а в “Войне и мире”! Но они необходимы, они прекрасны.

Вот у вашего Достоевского скучных страниц нет.

Нет их и в бульварных, и в детективных романах.

Иван Бунин

 

У Августина: «... даже самый жестокий и ужасный миф о Сатурне, пожирающем своих сыновей, некоторые толкуют в том смысле, что время, которое обозначается под именем Сатурна, само же истребляет всё, что ни рождает; или, как думал Варрон, Сатурн означает семена, которые снова возвращаются в землю, из которой выходят»*.

Евангельский эпиграф к «Братьям Карамазовым»: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (5; 14)**.

Предположим – метафорою: Фёдор Павлович есть «пшеничное зерно»; «умер» он, падши в землю, или таки «не умер»? много плода принёс смертью своей или «один остался»? Пожрал он, в сатурналиях своей негодной жизни, сыновей своих – за раз, или – в каждом из них – вновь и вновь сам и возвращается в мiр сей, ищет лазейку, ловит минутку, когда вдруг да и возгорится в мальчишеской душе инферно, зашевелит стрекалами сладострастное насекомое?..

Но чорт с ним, со стариком Карамазовым и с его «повторениями» – тут философии пределы не обозначены, тут границы ритору нет, а и мерещится, мерещится, господа дамы мои и господа мои господа, мерещится всё это Ликушину! Есть куда как любопытнейший предмет для думающего Читателя, например такой: известно, что любой роман представляет собою сложную систему повторов – таков закон жанра. Очевидно, что повторяемое направляет читательское внимание, однако повторение не удостоверяет самим фактом своего наличествования истинности повторяемого, часто повторение отводит читателю глаза, запутывает его в романной интриге, в перипетиях сюжета. Пример с первой полки: частое, до назойливого, повторение персонажами романа формулы «Смердяков – убийца» внушило читателю – поголовно почти – уверенность в том, что так оно и есть. И лишь некоторые из «русских критиков» (редчайший элемент) пытают себя подозрением: да вправду ли так, да не морочит ли нас Достоевский, да ведь очевидно – наклепал на себя обезумевший лакей!

 

Повторы, системы повторов... Но ведь вот же: мелькнул однажды, только однажды – ключ от запертого входа, от того самого входа, от той самой двери, через которую поджидается приход Грушеньки, мелькнул, брякнул и пропал: никто из персонажей этого странно возникшего ключа более ни разу не поминает. Для чего он мелькнул? Неужто для того лишь, чтобы засвидетельствовать неизменность его пребывания «в кармане у Федора Павловича»?

Успешному внедрению в сознание читателя торопливого вывода «Смердяков – убийца» помог столь же частящий повтор легенды о «знаках» – условных стуках в окно, по которым старик Карамазов должен был опознать Грушеньку, а там и отворить ей – ей одной. Известность о «знаках» резко сужает круг подозреваемых (Смердяков, Митя, Иван, Грушенька), но и выводит из поля зрения тень настоящего убийцы: имейся у убийцы ключ, ему и знаки не надобны. (Впрочем, убийца Таинственный посетитель и без ключа, а на одном только умении лазать по верхам, в дом жертвы проник и дело своё страшное совершил – тоже факт.)

И всё же – ключ... Удивительно, Читатель, но ключ этот в романе – метонимически и кумулятивно*** – повторяется не реже назойливых «знаков», он вроде знаменитых «бабушкиных очков», только в этаком виде его никому не пришло на ум поискать. Достоевский нарочно показал на минутку этот чортов ключ, а там и спрятал – до второго романа, чтоб вынуть его из кармана ловкого убийцы и потрясти пред носом слеповидящей публики. Смотрим!..

« - А не заметили ли вы, - начал вдруг прокурор <...>, - не заметили ли вы, когда отбегали от окна: была ли дверь в сад, находящаяся в другом конце флигеля, отперта или нет?

- Нет, не была отперта. <...> Была заперта, напротив, и кто ж мог ее отворить? Ба, дверь, постойте! - как бы опомнился он вдруг и чуть не вздрогнул, - а разве вы нашли дверь отпертою?

- Отпертою.

- Так кто ж ее мог отворить, если не сами вы ее отворили? - страшно удивился вдруг Митя.

- Дверь стояла отпертою, и убийца вашего родителя несомненно вошел в эту дверь и, совершив убийство, этою же дверью и вышел, - как бы отчеканивая, медленно и раздельно произнес прокурор. - Это нам совершенно ясно. Убийство произошло, очевидно, в комнате, а не через окно, что положительно ясно из произведенного акта осмотра, из положения тела и по всему. Сомнений в этом обстоятельстве не может быть никаких.

Митя был страшно поражен.

- Да это же невозможно, господа! - вскричал он совершенно потерявшись, - я... я не входил... я положительно, пока я был в саду и когда я убегал из сада. Я только под окном стоял и в окно его видел, и только, только... До последней минуты помню. Да хоть бы и не помнил, то всё равно знаю, потому что знаки только и известны были что мне да Смердякову, да ему, покойнику, а он, без знаков, никому бы в мире не отворил!» [Выделил. - Л.] (426; 14).

Вот они, «знаки», прозвучали и заслонили собою тихий шлёп упавшего в ладонь ключа.

« - Знаки? Какие же это знаки? - с жадным, почти истерическим любопытством проговорил прокурор и вмиг потерял всю сдержанную осанку» (427; 14).

Следователи, сам обвиняемый Митя, а за ними и жадно и «истерически» любопытствующий читатель уводятся Достоевским в заранее подготовленную ловушку-тупик: отпереть дверь могли только изнутри, отперевшим мог быть только старик Карамазов, отпереть он мог только услыхав условный сигнал, «знаки». То есть ключ будто бы находится у него, по-прежнему в кармане, и ключ этот – единственный. Между тем ни первые оказавшиеся на месте убийства свидетели, ни следователь, ни прокурор, ни исправник, ни адвокат Фетюкович, ни судьи, ни присяжные, никто вообще не поинтересовался: а где ключ, господа, тот самый ключ, которым, если верить версии следствия, несчастный старик отпер дверь убийце? Остался ли ключ в дверном замке или Фёдор Павлович снова, отперев двери, сунул его в карман брюк – на обычное место?..

Достоевский предельно точен в такого рода детали. Описывая сцену суда над Митей, он предусмотрел формальную ошибку, допущенную в процессе и позволяющую, по формальному же признаку, вернуться к делу спустя 13 лет и пересмотреть его – это факт известный. Но вот как аккуратист г-н Рассказчик описывает стол с «вещественными доказательствами»:

«На нем лежали окровавленный шелковый белый халат Федора Павловича, роковой медный пестик, коим было совершено предполагаемое убийство, рубашка Мити с запачканным кровью рукавом, его сюртук весь в кровавых пятнах сзади на месте кармана, в который он сунул тогда свой весь мокрый от крови платок, самый платок, весь заскорузлый от крови, теперь уже совсем пожелтевший, пистолет, заряженный для самоубийства Митей у Перхотина и отобранный у него тихонько в Мокром Трифоном Борисовичем, конверт с надписью, в котором были приготовлены для Грушеньки три тысячи, и розовая тоненькая ленточка, которою он был обвязан, и прочие многие предметы, которых и не упомню» (92; 15).

Конечно, г-н Рассказчик мог «проглядеть» роковой ключ среди «прочих многих предметов», мог «не упомнить» о нём, что простительно ему за давностью лет (13 лет таки!), но не простительно, если г-н Рассказчик и впрямь – адвокат, честный адвокат, а не «нанятая совесть» («нанятая» Достоевским). И всё же, Читатель, здесь не только г-н Рассказчик лукавит, здесь сам Достоевский в заговоры играет с тобой: не только недостоверный и забывчивый г-н Рассказчик, но вообще никто не вспоминает о ключе, который есть одна из важнейших улик, чуть не наравне с орудием убийства, и в этом качестве ключ должен был лежать не в кучке «прочих» предметов, а рядом с пестиком, на виду! Ключа, однако, нет.

... Следователь и прокурор пытаются «дожать» Митю по горячим следам, в Мокром.

Митя: «Здесь я сидел за столом и кричал, что не повинен в крови, а сам всё думаю: “Смердяков!” И не отставал Смердяков от души. Наконец теперь подумал вдруг то же: “Смердяков”, но лишь на секунду: тотчас же рядом подумал: “Нет, не Смердяков!” Не его это дело, господа!» [Выделил. - Л.] (428; 14).

Следователь Николай Парфёнович: «Не подозреваете ли вы в таком случае и еще какое другое лицо?» [Выделил. - Л.] (428; 14).

Митя: «Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана, но... не Смердяков!» [Выделил. - Л.] (428; 14).

Далее Митя объясняет свою убеждённость в непричастности Смердякова к убийству (минутную, надо сказать, уверенность) «впечатлением»: «Смердяков человек нижайшей натуры и трус. Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых» (428; 14). В сохранившемся черновике монолог Мити прописан с авторской точностью и полнотою, до которых читающий дефинитивный текст не допущен. Черновик оказался богаче и интересней дефинитива, вот он:

«Митя: “Господа, я замечаю, что вы решительно мне не доверяете. «Кто же отворил дверь?» Да-с, вот кто отворил? Не сама же она отворилась. Смердяков? Но Смердяков невозможен, это человек по чувствам своим – курица, курица в падучей болезни, и, наконец, ведь он сын его... святым духом – но не может быть, чтобы св<ятой> дух решился на такую подлость и пошлость, сверх того, пошлость! Это низкое какое-то волшебство, но в наш век положительный и век наук, так сказать, в которых (я всегда это знал) волшебства быть не может. Смердяков – но ведь он и отец ему”.

- Но ведь вот вы же хотели убить?

- Да, хотел, о господи, хотел. И, может быть, убил бы... Да, хотел убить! Воистину хотел! Были минуты... Да, подлец человек, господа, воистину подлец – и в целом и в частности... за редкими исключениями...» [Выделил. - Л.] (298; 15).

В этом наброске Достоевский прописал несомненно важное для него самого в процессе работы: «Кто же отворил дверь?.. Да-с, вот кто отворил? Не сама же она отворилась. Смердяков? Но Смердяков невозможен». Во-первых, из числа отворяющих двери исключён Фёдор Павлович; во вторых – Смердяков. Ну, Смердяков – ладно, но Фёдор-то Павлович для чего уволен?..

И: в троекратном «отворил – отворил – отворилась» явственно слышно побрякивание исчезнувшего ключа, указывается на чью-то третью руку – не Фёдора Павловича и не Смердякова, «руку небес или сатаны». Невероятность события, со всею её мистической подкладкой, в дефинитиве проговаривается Митей довольно скупо, урезанно: «Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана». На черновике Достоевский позволяет себе развернуть поразительную эту дилемму (т.е. убили старика Карамазова либо «небеса», либо чорт). Развёртка эта выглядит так: убит «святым духом – но не может быть, чтобы св<ятой> дух решился на такую подлость и пошлость, сверх того, пошлость! Это низкое какое-то волшебство, но в наш век положительный и век наук, так сказать, в которых (я всегда это знал) волшебства быть не может».

Тут перверсия ангела, «высшее существо», падшее до пошлости убийства, «низкое волшебство» и «мистика»; весь этот набор отражает сумбур в сознании ошеломлённого Мити, но в нём же, в этом «сумбуре» отчётливо просматривается фигура «призрака», овладевшего и воспользовавшегомя ключом – ключом к жизни и смерти. В сознании Мити будто мелькнул образ убийцы, но Митя гонит виденье прочь, потому «высшее существо» на пошлость и подлость не способно! Достоевский дозволяет себе – на черновике – прописать, намёком, мимолётную эту фигуру, и она, фигура эта, легко узнаваема, её ни с кем другим во всём ряду персонажей романа не спутаешь. «Ангел», «херувим», «божий человек», мнимый послушник, «великий грешник» со своим «житием»...

В этих же строчках черновика проблескивает и бóльшее «простого» и «мистического» намёка-указания на Алёшу; здесь Достоевский, как представляется, позволил себе аллюзию на роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», не раз в «Убийце» поминавшийся. Отсыл идёт к сцене, в которой архидьякон и алхимик, беснующийся монах Клод Фролло из ревности пытается убить капитана Феба де Шатопер. Напомню, что в том, «недостаточно положительном» веке всё дело на следствии и на суде сведено будет к «низкому волшебству», суд приговорит «колдунью» Маргариту-Эсмеральду к смертной казни – и за «убийство», и за «колдовство», и за «проституцию». А «привидение» в рясе останется вне подозрений.

Вот – показание на суде свидетельницы, старухи, содержательницы притона: «Входят два человека. Один черный такой, а с ним красавец офицер. У черного только и видать, что глаза – горят, как уголья, а все остальное закрыто плащом да шляпой. <...> Не знаю почему, но в мыслях у меня все монах-привидение, - должно быть козел мне напомнил про него, - да и красавица была не по-людски одета. Вдруг слышу – наверху крик, что-то грохнуло на пол, распахнулось окно. Я подбежала к своему окну в нижнем этаже и вижу – пролетает мимо меня что-то темное и бултых в воду. Вроде как привидение в одежде священника. Ночь была лунная. Я очень хорошо его разглядела»****.

И вот в этой точке «Убийцы» возникает законное предположение, а в нём вопрос (если уж аллюзия существует, то, возможно, существует и полнота её): а не видел ли кто – мельком – «вроде как привидение в одежде монаха» в ночь карамазовской «катастрофы»? Тот же Смердяков, например?..

Смердяков расскажет Ивану свою «легенду», свою «поэму» убийства, в которой роковая дверь отворена ему будет по «знакам», стукнутым в раму окна: «... а как знаки я простучал, так точас же и побежали дверь отворить. Отворили. Я вошел было, а он стоит, телом-то меня и не пускает всего. “Где она, где она?” – смотрит на меня и трепещет» (64; 15).

Достоевский делает всё возможное, чтобы показать невозможность для Смердякова убить. Фальшь в фигуре Фёдора Павловича, теснящего лакея в дверном проёме, «трепещущего», а не орущего на восставшего из полумёртвого припадка мозгляка. В «поэме» Смердякова барин не удивлён явлением его из «инобытия», он не догадывается спросить: а для чего ты, валаамова ослица, первый раз «знаки» стучал (когда Митя условным сигналом воспользовался), не догадывается снова выглянуть в окно, как за минуты до того, а сразу бежит к дверям, где теснит и трепещет. Сколько же в этом художественной правды Достоевского? Да ни на грош! Здесь – «художественная правда» Смердякова. Но Достоевский в заговоре против читателя, детективная составляющая нудит своё: убийца должен быть открыт позднее, не теперь; теперь время недоговорённостей и намёков. Митя режет прокурору и следователю: «Тот, который отпер к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил его, тот и обокрал. Кто он – я теряюсь и мучаюсь...» [Выделил. - Л.] (438; 14).

Вопиюще открытая – дальше некуда – метонимия потерянного ключа: ««Тот, который отпер к отцу дверь и вошел этою дверью, тот и убил»! А Смердяков будет лгать Ивану, лгать изощрённо, но и несамостоятельно – лгать и потеть:

«Смердяков же, рассказывая, лишь изредка на него поглядывал, но больше косился в сторону. Кончив рассказ, он видимо сам взволновался и тяжело переводил дух. На лице его показался пот. Нельзя было, однако, угадать, чувствует ли он раскаяние или что.

- Стой, - подхватил, соображая, Иван. - А дверь-то? Если отворил он дверь только тебе, то как же мог видеть ее прежде тебя Григорий отворенною? Потому ведь Григорий видел прежде тебя? <...>

- Насчет этой двери и что Григорий Васильевич будто бы видел, что она отперта, то это ему только так почудилось, - искривленно усмехнулся Смердяков. - Ведь это, я вам скажу, не человек-с, а всё равно что упрямый мерин: и не видал, а почудилось ему, что видел, - вот его уж и не собьете-с. Это уж нам с вами счастье такое выпало, что он это придумал, потому что Дмитрия Федоровича несомненно после того вконец уличат» (65; 15).

Иван почти догадался, почти уличил много налгавшего «поэта», но рассудок отказывает ему, вовлечённость в мир «фантастического» уводит Ивана от правды дела к «счастью» «придумавшего» отпертую дверь старика Григория, к жестокой фантазии об «уличённом» Мите. А ведь Григорий Васильев Кутузов действительно мог увидеть дверь отпертою ещё до того, как барин его был убит, - итенирарий сцены «В темноте», с подключённым к ней фрагментом из черновика, где Митя, прячась под окном, слышит вопрос отца к внезапно вошедшему в дом «призраку», утверждает и вероятность «почудившегося» факта, и столь «фантастическую» расстановку действующих лиц.

По логике жанра, если признавать в «Братьях Карамазовых» роман с элементами детектива (иного не дано), а в Смердякове подлинного и несомненного убийцу (что невероятно), Смердяков должен был бы, в качестве главной улики на себя выложить пред Иваном не «безличные» три тысячи рублей , а ключ – исчезнувший из отпертой двери ключ. Ну, а не вынь сам Смердяков эту улику, так её должны были обнаружить в избе самоубийцы те же следователь с прокурором! Но ключа у Смердякова не было, его не могло у него быть, ключ отсутствует в его «поэме», потому – ключ остался у убийцы настоящего, вроде того как Таинственный посетитель оставил себе «на память» «всё, чем мнил доказать свое преступление и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, - в медальоне портрет ее жениха, записную книжку и, наконец, два письма...» (282; 14). Такова уж логика убийцы – русского убийцы – у Достоевского.

Речь Ипполита Кирилловича, товарища прокурора, на суде: «Да, психологией русского преступления займутся, может быть, когда-нибудь первенствующие умы, и наши и европейские, ибо тема стоит того. Но это изучение произойдет когда-нибудь после, уже на досуге, и когда вся трагическая безалаберщина нашей настоящей минуты отойдет на более отдаленный план, так что ее уже можно будет рассмотреть и умнее, и беспристрастнее» (124-125; 15).

Повторю: не исключено, что Алёша вошёл в дом подобно Таинственному посетителю – через крышу, через чердак, через освобождённый съехавшим Иваном верхний этаж, не имея ключа в кармане. Возможно. В этом случае Григорию отпертая дверь и верно почудилась. Но выйти ему пришлось через дверь: кто-то же её отпер – изнутри, убегая с места убийства. Как бы то ни было, но читатель не видит ключа на столе с «вещественными доказательствами» только потому, вероятно, что убийца прихватил ключ с собой.

«Как ты отсюда попал? Гостинчик приготовлен. Пойдем покажу».

В этих словах, прочитываемых по черновику «горсткой», воображению предстаёт сцена, действие с диалогом отца и сына, с попыткой поручения отца к сыну, сыном воспринимаемое как оскорбление. Прямо говоря, в словах этих мотив убийства, совершонного в состоянии аффекта, в минутном порыве. Напомню высказанное в предыдущей главке, подходом, приготовительно: когда г-н Рассказчик, устами Грушеньки и Ракитина, во всю главу «Луковка», буквально засыпает Алёшу упоминаниями «забытого» Мити, это означает и может означать единственное: Достоевский показывает мотив внезапного появления Алёши сначала «у Федора Павловича на задах в саду» (314; 14), где должен сторожить Грушеньку несчастный Митя, а затем, по необнаружению брата, и в доме отца.

А теперь вот что открою (да ты уж, Читатель, и сам, поди, догадался!): когда Фёдор Павлович черновика говорит своему таинственному посетителю, что «гостинчик приготовлен, пойдём покажу», это вовсе ещё не означает, что гостинчик предназначен гостю, - нет в этой фразе эдакой непременности. Но есть в ней другое: гость известен Фёдору Павловичу как нужный в эту самую минуту и надёжный для исполнения некоего поручения «ангел» – вестник и слуга. Впрочем, главка на излёте, отложим на недельку, пока же – вот, психологическое из «свидетельств эпохи»:

«Психологи, художники, поэты и другие аналитики человеческого духа уже давно подметили тот факт, что в самые серьезные и критические минуты жизни, когда душевное и нервное напряжение человека достигает наисильнейшей степени, некоторые особы обнаруживают удивительное спокойствие и чрезвычайную последовательность в действиях: биографии великих полководцев, смелых путешественников, ловких бандитов наполнены примерами подобного рода. Такой видимый контраст между внешним поведением и внутренним состоянием, т.е. спокойная последовательность во внешних действиях при чрезмерном внутреннем возбуждении, объясняется односторонним направлением психической жизни человека в подобные минуты: одна мысль, одно какое-либо чувство в такие минуты развиваются до колоссальных размеров, теснят из сознания все другие мысли и чувства и овладевают всем существом человека. Тогда человек мыслит необычайно быстро и ясно, действует решительно и смело, как бы по вдохновению, известная мысль или чувство, подобно гению, руководит тогда действиями человека, которые хотя иногда и представляются несколько автоматичными, но всегда отличаются необыкновенною логичностью в известном (одностороннем) направлении. На языке психологии такое состояние называется идеей фикс, на языке физиологии – нервозностью; к такому состоянию бывают более склонны особы с болезненно-раздражительным темпераментом и взвинченною нервною системой»*****.

Подпись: Wetterprophet – проповедник ветра, бури и натиска (ну, не банальный же предсказатель погоды) ОЛ.

 

* Блаженный Августин. О Граде Божием. Мн., М., 2000. С. 291.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Метонимия – замена прямого названия предмета другим по принципу смежности. Кумуляция – количественное накопление тех или иных элементов в произведении.

**** Виктор Гюго. Собор Парижской богоматери. // В.Гюго. Избранные произведения в 2 тт. М.-Л., 1952. Т. I. С. 253.

***** М.Д. Муретов. Иуда предатель. // Книга Иуды. Антология. СПб., 2007. С. 200-201. (Первая публикация: Православное обозрение. 1883. Т.3. Сентябрь.)



 


(19 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hoddion
Date:May 22nd, 2010 08:19 am (UTC)
(Link)
хорошо, горячо.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 27th, 2010 12:06 pm (UTC)
(Link)
См. эпиграф к главке. :)
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:May 22nd, 2010 11:07 am (UTC)
(Link)
Очень убедительно, на мой взгляд, спорить трудно.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 27th, 2010 12:07 pm (UTC)
(Link)
Чем трудней спор, тем интересней жизнь. )
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:May 27th, 2010 12:11 pm (UTC)
(Link)
не всегда
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 23rd, 2010 05:21 pm (UTC)
(Link)
1.На счет аффекта.
Если аффект являлся патологическим(т.е. с полным помрачением сознания и бесконтрольным поведением), то Алеша не должен был помнить своего преступления!(это известный в медицине факт!). Но, предположительное раскрытие Алеши, как убийцы, во втором романе, а также абсолютная уверенность Алеши в невиновности Мити, исключает вопрос о его невменяемости во время совершения преступления. Значит аффект всё же был физиологическим, т.е. способность самоконтроля у Алеши во время убийства была сохранена(как и память на случившееся). А вот это уже просто не укладывается у меня в голове, как какое-то явное противоречие. Кстати, в главе Луковка, хорошо описан физиологический аффект Алеши(и Грушеньки).

И еще вопросы из серии противоречий:
2.Как мог Алеша спокойно наблюдать за осуждением на суде невиновного своего брата?
3.Грех убийства не может не мучить его ранимую, неопытную душу.
Однако ж, никаких следов мучений или даже намека на угрызения совести в тексте не обнаруживается. Почему?
[User Picture]
From:likushin
Date:May 27th, 2010 12:09 pm (UTC)
(Link)
По п.2: "Кана Галилейская": "встал твёрдым на всю жизнь бойцом".
По п.3: "Следов" этих более чем достаточно в тексте. Просто - глаз нужен, глаз без "скотомы". :)
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 24th, 2010 03:47 pm (UTC)

опять о Смердякове

(Link)
Поскольку Вы пока не объяснили, для чего Смердяков на себя наговорил, решила сама пофантазировать, как всё могло бы быть и откуда вдруг этот самопоклёп.
Как Вам такой вариант?
Допустим, Алеша совершил убийство в состоянии полной невменяемости (патологического аффекта). Затем, быстро придя в себя, увидел перед собой только что вошедшего Смердякова, который в удивлении воскликнул что-то вроде: «Вы., вы убили? Как такое..?» В ответ услышал: «Нет, я не убивал, не помню, помню только, как пришел сюда, мы разговаривали..а после ничего не помню, но я не убивал!» Далее, вероятно, Алеша стал обвинять самого Смердякова в убийстве. После чего оба удалились, а со Смердяковым случился тяжелый и длительный эпиприпадок. Смердяков же после припадка(когнитивные функции то страдают)мало что помнил; и не доверяя полностью своим воспоминаниям, возможно, поверил обвинениям Алеши и решил, что убил сам. Но всё же сомнения в нём сохранялись и они его мучали.Он не знал окончательно, себя винить или Алешу(и то, и другое было для него невыносимо).Это могло бы объяснить и странное признание Ивану, и последующее самоубийство с фразой "чтобы никого не винить" в посмертной записке.
Хотя я уже писала в предыдущем комменте в пользу вменяемости Алеши во время совершения убийства, но всё же описанный вариант(с пат.аффектом)мне кажется более правдоподобным, хоть и порождает ряд вопросов.Ну, просто не верится, что Алеша мог убить, будучи вменяемым(пусть даже частично).

[User Picture]
From:likushin
Date:May 27th, 2010 12:10 pm (UTC)

Re: опять о Смердякове

(Link)
По-моему в тексте имеются основания для более "правдоподобной" версии случившегося. :)
From:ear_ring_84
Date:May 24th, 2010 03:49 pm (UTC)
(Link)
Какое у меня глубокое скрытое омерзение вызывал Алёшка Карамазов после первого же прочтения... Были мысли - то ли он "стукач", то ли обаятельный мошенник и маньяк, втирающийся всем в доверие... Когда герой кажется положительно прекрасным - в глубине души всегда ждешь большого подвоха от него.
Смердякова, несмотря на его садизм по отношению к собачкам и кошечкам, жалко было (ну жалко мне больных и убогих), и самоубийство его бессмысленное такое...
По поводу их "болезненного" сходства вы тоже верно подметили.
Кстати, у А.Конан-Дойля в рассказе "Смерть русского помещика" Шерлок Холмс утверждает, что истинный убийца - Алёшка.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 27th, 2010 12:17 pm (UTC)
(Link)
Рассказ этот не принадлежит Конан-Дойлу, это мистификация, сколько помню, 80-х годов, пера русского журналиста. В тырнете об этом есть, да и я, где-то при первых главках "Убийцы", об этом говорил.
Но: мотив убийства иной, да и версия об Алёше-убийце в "Смерти помещика" дезавуируется к концу.
Что до самоубийства Смердякова, то оно вовсе не бессмысленно, "Бессмысленность" возникает только в рамках "царствующей" догмы, в ней самоубийство Смердякова есть одна из главных загадок.
Впрочем, могу уверенно сказать так - БЫЛА одной из главных загадок.

[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 28th, 2010 06:05 pm (UTC)
(Link)
Хороший ключик)
А с психологией это ты тут напрасно, мне кажется. Алёша - вполне "розовощекий" и для "идеи фикс",и для "нервозности". "Одна, но пламенная страсть" - это совсем другое.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 28th, 2010 06:11 pm (UTC)
(Link)
Дал как образец мышления и представлений той эпохи, по "сходному" случаю. В этом смысле, по-моему, вполне на месте.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 28th, 2010 07:09 pm (UTC)
(Link)
не знаю, просто сомневаюсь.
>пока же – вот, психологическое из «свидетельств эпохи»
Это же - не Муретова слова (богослова, а не психолога). Да и сложно Алёшу назвать "особой с болезненно-раздражительным темпераментом и взвинченною нервною системой".
[User Picture]
From:likushin
Date:May 28th, 2010 07:10 pm (UTC)
(Link)
В точке преступления - отчего нет? В точке - как раз да.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 28th, 2010 07:24 pm (UTC)
(Link)
нет уж... темперамент - это постоянная величина, от точки до точки, влияет и окрашивает все поступки. В каком таком конкретном месте текста эта болезненность-разражительность у персонажа проявляется?
Алёша - человек цельный,с сильной нервной системой - по крайней мере так я прочитала это у Достоевского.
А Иуда у Муретова - чуть ли не неврастеник)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 28th, 2010 07:35 pm (UTC)
(Link)
Вы совсем забыли, что Алёша миряк, эпилептик - по матери-кликуше; забыли о припадке, с ним приключившемся в сцене "за коньячком". Это больше неврастеника.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 29th, 2010 05:10 am (UTC)
(Link)
ой, может я чего пропустила у тебя, извини, много в оффлайне приходится отвлекаться. Насколько я помню, в этой теме "болезненной", ты же сам говорил, года два назад,
"Ставя рядом с Алёшей Смердякова, изумляешься по-колдовски зеркальной точности отражений, созданных Достоевским; внешне – позитив и негатив, «лёд и пламень», несводимые антагонисты, внутренне же и в развитии каждого из образов прослеживается удивительная комплементарность и взаимозависимость"
ну и потом эпилепсию у обоих сравнивал, да увлёкся, помнится, "косыми лучами" как "религией атеизма"))), и отвлекся от эпилепсии, и от кликушества, и от беснованья)
И эпилепсия - она же типологию имеет, и разная...и в ней тоже - зеркальная точность отражений. Что Магомет, что Тихон Задонский. А муретовские характеристики - статичны, если человек сангвиник - то это стабильно, от tempero — смешивать в нужной пропорции, столько-то крови, столько-то - желчи, а кому - и слизи добавить))) Взболтать - но не смешивать, но уже соотношение - человеку не переменить, и болезнь - просто подмешивается в заданный коктейль)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 29th, 2010 07:47 am (UTC)
(Link)
Ну... доктору доктореви. А от "косых лучей" ни на шаг не отступлю. :)

> Go to Top
LiveJournal.com