likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

УБИЙЦА В РЯСЕ


Часть, из существенных, Третья: Двойной убийца.

1. Вступление в тему. «Болезненное» сходство.


Пора, однако, заняться Алёшей. А начну... с романного антигероя, оказывающегося, вопреки крепко вбитому в мозги представлению, самым близким к Алексею Фёдоровичу персонажем, в своём роде двойником его. Не прошу ни любить, ни жаловать, принимайте как есть – Павел Фёдорович Смердяков, бульонщик, лакей:

«То обстоятельство, что непосредственным убийцей оказывается Смердяков и что убивает он не только из корысти, но и по идейным соображениям [Выделение моё. - Л.], по теории «всё позволено», окончательно утверждает преимущественное значение идейной стороны дела по сравнению со стороной сугубо эмпирической»*.

Это догма высшей пробы, из «золотого фонда». Нынешние догматики, не столь «чистые», недавно начали выходить к публике с утверждениями, что «Смердяков наклепал на себя». Далее необходимо следует ракитинский тупик, критическая мысль стопорится, умирает, по Ильфу с Петровым: «Гроссмейстер знал один ход». Пути нет, но есть возможность дотоптаться до... чорт их знает, куда они топчутся!

Ставя рядом с Алёшей Смердякова, изумляешься по-колдовски зеркальной точности отражений, созданных Достоевским; внешне – позитив и негатив, «лёд и пламень», несводимые антагонисты, внутренне же и в развитии каждого из образов прослеживается удивительная комплементарность** и взаимозависимость.

Начну со старинной забавы – с поиска отличий в портретах персонажей. Приехавший из Москвы Алёша – «пышущий здоровьем девятнадцатилетний подросток» (другой вариант: «Было ему тогда всего двадцать лет» (17;14)***), «очень красив собою» (24;14); Смердяков – «лет двадцати четырёх», по возвращении с учения, тоже из Москвы, «необычайно постарел, <...> несоразмерно с возрастом сморщился, пожелтел» [Выделение моё. - Л.] (115;14). Смердяков «как будто всех презирал» (114;14), воспитатель его старик Григорий говорит о нём, что он «никого не любит» (114;14); об Алеше говорится обратное: «людей он любил» (18;14). (С последним не всё так простодушно, как кажется, но об этом будет ещё.)

Это – главные из внешних, выставленных «на вид» отличий. Они крайне важны, хотя бы уже тем, что... неоднозначны (разницу в возрасте, конечно, не беру).

Теперь о сходстве: Алёша и Смердяков – два сводных брата, два сына одного отца, один – «тёмный» сын юродивой Лизаветы, другой – сын кликуши Софьи Ивановны, бесноватой, неудавшейся самоубийцы, из которой каким-то непостижимым образом «русские критики» высочинили себе некое подобие литературоведческой (так и рвётся на язык – «хлыстовской») «Богородицы».

Чтобы не получить упрёка в «голословности» и «святотатстве», прервусь ненадолго со сходством Алёши и Смердякова, да и приведу цитатку, одну из великого множества подобных, принадлежащую перу профессора Кембриджского университета (ого!) Дианы Томпсон: «Образ Алеши и его матери напоминает иконографические образы Богоматери с Младенцем»****. Сразу оговорюсь: «наши», природные «русские критики» не то что не отстают от заграничных, напротив – тон задают, эдаким ещё елеем поливают – с души, ей-Богу, воротит! Языческое же это капище разбивается вдребезги, стоит вчитаться в текст. Вот что говорится об Алёшиной матери: «Софья Ивановна была из “сироток”, безродная с детства, дочь какого-то темного дьякона, взросшая в богатом доме <...> знатной генеральши-старухи» (12;14), где её, «кроткую, незлобивую и безответную, раз сняли с петли, которую она привесила на гвозде в чулане» (13;14). Ну, скажите на милость, это с какого ж чердака надо так ловко сверзиться, чтобы – из петли да в «иконы»?! (А от «темного дьякона», кстати говоря, чортом, омонимически, разит, и филологам это оч-ченно хорошо известно.)

Далее о Софье Ивановне: сыновей своих, Ивана и Алексея, родила она «первого в первый год брака [Выделение моё. - Л.], а второго три года спустя» (13;14). Всё это – на фоне безобразничанья Фёдора Павловича, к которому в дом «съезжались дурные женщины» и «устраивались оргии» (13;14). На этом самом месте Автор вывешивает тёмненькую, но всё же и прозрачную занавесочку, всего-то в одно словечко – «впоследствии», вот она: «Впоследствии [Выделение моё. - Л.] с несчастною, с самого детства запуганною женщиной произошло вроде какой-то нервной женской болезни, встречаемой чаще всего в простонародье у деревенских баб, именуемых за эту болезнь кликушами. От этой болезни, со страшными истерическими припадками, больная временами даже теряла рассудок» (13;14).

Позволю себе предположить, что за этим «впоследствии» спрятано следующее: по первому году брака Фёдор Павлович ещё тешился «замечательною красотой невинной девочки» (13;14), а уж после, наскучив, принялся попирать «ногами самые обыкновенные брачные приличия»; т.е. болезнь в Софью Ивановну вошла после того, как родился первенец её, Иван; потому уже, что Иван в связи с припадками у матери его не упоминается, а вот младшенький, Алёша – тот связан с ними через знаменитую картину «в косых лучах заходящего солнца», и не только.

Вот, вроде «отступление» прописал, а на самом-то деле – прямое продолжение обнаруженного сходства Алексея Карамазова и Павла Смердякова. Я о наследственных болезнях этих персонажей. Известно – Смердяков страдает эпилепсией. Но и Алексей Фёдорович не вполне, кажется, здоров. Вот главка «За коньячком»: Фёдор Павлович прогоняет слуг – Григория и «валаамову ослицу» Смердякова, остаётся с сыновьями Иваном и Алексеем, да и начинает поучать своих «поросяточек» сладострастию, и вдруг вспоминает их мать-покойницу, но как! Будто это только Алёшина мать.

«... Алешка, я твою мать-покойницу всегда удивлял» (126;14); а после поражается гневному возражению Ивана, восставшего со словами: «Да ведь и моя, я думаю, мать его мать была» (127;14).

Между этими репликами с Алёшей случается припадок, случается на отцовском рассказе о другом припадке, бывшем с матерью Алёши и вызванном надругательством Фёдора Павловича над образом Богородицы:

«Алеша с самого того времени, как он [Фёдор Павлович] заговорил о его матери, мало-помалу стал изменяться в лице. <...> с Алешей вдруг произошло нечто очень странное, а именно с ним вдруг повторилось точь-в-точь то же самое, что сейчас только он [Фёдор Павлович] рассказал про “кликушу”. Алеша вдруг вскочил из-за стола, точь-в-точь как, по рассказу, мать его, всплеснул руками, потом закрыл ими лицо, упал как подкошенный на стул и так и затрясся вдруг весь от истерического припадка внезапных, сотрясающих и неслышных слез. Необычайное сходство с матерью особенно поразило старика» [Выделение моё. - Л.] (126-127;14).

Теперь – штрих, внешне незаметный, незначительный, в главке «Старцы», в объяснении, как беспрекословно Алёша верил в «чудесную силу старца» (беспрекословно, но и «чудаковато», ибо слава Зосимы для Алёши «была как бы собственным его торжеством»), и чем это, в частности, было вызвано (в роде примера): «... старец выходил к толпе ожидавших его выхода у врат скита богомольцев из простого народа <...>. Они повергались пред ним, плакали, целовали ноги его, целовали землю, на которой он стоит, вопили, бабы протягивали к нему детей своих, подводили больных кликуш» [Выделение моё. - Л.] (29;14).

О, здесь жутчайшая вещь выписана, вот что я вам скажу! Здесь прямое «торжество» Алексея Карамазова, торжество мальчишки, дерзнувшего «присвоить» славу обожествлённого им старца Зосимы! «Они повергались пред ним, плакали, целовали ноги его, целовали землю, на которой он стоит...». Пред... Алёшей. Но здесь и та самая, всё время повторяющаяся сценка – будто бы «светлым» уголком из «мрака злобы» скрытой за непроницаемым занавесом картины мира: «бабы протягивали к нему детей своих, подводили больных кликуш»...

Что за странное упорство, удивительная настойчивость в дублировании этой сцены? Что за важность эта болезнь – кликушество, что Автор снова и снова, точно указывая на что-то важное, возвращается к ней – и раз, и другой, и третий?

Вот, г-н Рассказчик, «понуждаемый» Достоевским, в главке «Верующие бабы» даёт по этому поводу целый очерк, с «личными» воспоминаниями из своего детства, поясняя феномен «наглядного» исцеления очередной кликуши старцем Зосимой: «Притянули к нему одну кликушу за обе руки. Та, едва лишь завидела старца, вдруг начала, как-то нелепо взвизгивая, икать и вся затряслась, как в родимце» [Выделение моё. - Л.] (44;14).

Здесь так тонко, что непременно следует пояснить. Если в процитированном выше отрывке Достоевский видимо «соединяет» баб с детьми и «больных кликуш», то теперь он, руками г-на Рассказчика, делает то же самое, но ещё тоньше, детей «на вид» не выставляя. Дело в том, что, по В.И. Далю, «родимец, родимчик – падучая младенцев, или вернее воспаление мозга с корчами». Разумеется, и Автор, и г-н Рассказчик могли «заставить» взрослую эту бабу-кликушу трястись, скажем, как в лихоманке, биться в судорогах, но тогда это не была бы та ювелирная работа гения, которой невозможно не изумиться.

Ещё поясню: падучая – та же эпилепсия. То есть «точь-в-точь то же самое», что и с «Богоматерью», с «Софией Божией Премудростью» достоевсковедов Софьей Ивановной, Алёшиной матерью, и с Смердяковым, и с самим Алексеем Карамазовым. Вот что об одержимых этой болезнью говорит просвещённый г-н Рассказчик: «Их приводили к обедне, они визжали или лаяли по-собачьи на всю церковь» (44;14).

Ей-Богу, глазам своим не веришь, вычитывая у «русских критиков» «боговдухновенные» их гимны несчастной кликуше: это что за аберрация сознания, чувства и, если хотите, совести в этой «научной секте» произошла, чтобы, прости Господи (рука не поднимается Святое Имя прописать), - «по собачьи лаяла»?!!

И ведь, хоть он и «отец и сын лжи», но всё же говорит Фёдор Павлович Алёше, что «ее тогда в монастырь для смирения возил, отцы святые ее отчитывали» (126;14).

Бесноватую – отчитывали-то.

О, не случайно выделил я «просвещённость» г-на Рассказчика с его очерком о кликушестве! В нём прямо вершины казуистики, в этом небольшом по объёму тексте, зияют (именно – «вершины» и «зияют»!). Процитирую – «лакомым кусочком»:

«Странное же и мгновенное исцеление беснующейся и бьющейся женщины, только лишь, бывало, ее подведут к дарам, которое объясняли мне притворством и сверх того фокусом, устраиваемым чуть ли не самими «клерикалами», происходило, вероятно, тоже самым натуральным образом, и подводившие ее к дарам бабы, а главное, сама больная, вполне веровали, как установившейся истине, что нечистый дух, овладевший больною, никогда не может вынести, если ее, больную, подведя к дарам, наклонят пред ними» (44;14).

Попробуйте-ка, до следующей моей главки, разгадать эту шараду, разъять, распутать эту «арабскую», «магометанскую» вязь, в которой сконтаминированы, и самым затейливым образом, «научная истина специалистов-медиков» и «дикое суеверие», «фокус клерикалов»!..


* В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 176.

** Комплементарность – взаимное соответствие, связь дополняющих друг друга структур... (вольный перенос термина из молекулярной биологии, вполне, так сказать, по-бахтински, «подхронотопленно»).

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** Д.Э. Томпсон. «Братья Карамазовы» и поэтика памяти. СПб., 2000. С. 86.

Продолжению – быть. Подпись: Ликушин (20.07.08).

http://zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/


Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…