likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

ЭКСКУРСИЯ для ХУДОЖНИЦЫ (в режиме удалённого доступа)


 

1.
               likushin.livejournal.com/36151.html

Вы художник, потому попытаюсь приблизиться к Вам через метафору, в которой отражон процесс «Убийцы».

Сразу показываю отличие текста готового и законченного от «Убийцы» как феномена, в котором текст живёт и появляется буквально на глазах читающего.

Представим дело так: есть некая галерея, в которой по стенам и залам размещены картины великого художника, причём, картины все связаны одной, развивающейся в них историей, одним сюжетом, и – каждая – представляет собою определённую сцену в этой истории.

На иных картинах одни персонажи выступают на первый план, на других – другие, то и дело появляется и промелькивает новенькое лицо, некоторые из лиц задерживаются надолго и претерпевают явные и не вполне беглому взгляду различимые перемены, иные тут же, мелькнув, пропадают. Вообще много всего происходит в череде этих – живых – картин.

Вы, как и некоторое число сопутствующих Вам, вступили в эти залы и проходите по ним, оглядывая и всматриваясь в целое и деталь картин, но не сами по себе и как и куда Вы желаете, и куда Вас несёт вольная нога, а следом за ведущим Вас и поясняющим Вам нечто от своего видения и знания экскурсоводом.

Вы наблюдаете картины – одну за другой, и слышите пояснения к изображонному на картинах.

 

2.

 

Картины эти и есть «Братья Карамазовы», художник – Достоевский, экскурсовод – Ликушин, и экскурсовод, вместе с Вами, находится в движении, он проводит Вас от полотна к полотну, по своему плану и маршруту. И Вы – экскусоводу – подчиняетесь.

Эту методу – поступательное продвижение вдоль и по главам романа – я избрал вполне сознательно, со своим расчётом и прицелом, но и следуя образцу.

Первая публикация (в журнале «Русский Вестник») «Братьев Карамазовых», разбитых на части и книги и занявшая часть 1878-го, 1879-й и 1880-й годы, имела, в своей основе, схожий алгоритм: Достоевский выписывал главу за главой, книгу за книгой, часть за частью, и читатель их так и прочитывал – словно проходя по зале с экспозицией.

Другое дело – «экскурсовода» не было.

Но фактор внезапности, предвосхищение читателем и попытка угадать, удачная или нет, неожиданный сюжетный поворот, слово героя, поступок, жест, переживания и проч. – были.

Предпринятый Ликушиным опыт прочтения «Братьев» заново, как бы «с белого листа», как бы впервые есть попытка возвращения читателю новизны восприятия текста, известного и изученного, казалось бы, до последней мелочи, опыт воссоздания той атмосферы, в которой текст являлся первому своему читателю – процессом, движением, живой в своей незавершонности художественной реальностью.

Трезво и с мыслимой в авторе-«экскурсоводе» «объективной» отстранённостью оценивая происходившее и происходящее вокруг «Убийцы» (тут и число читателя, и, главное, его «качество»), могу на исходе второго года публикации, объявить: опыт удался. Интерес в публике «Убийца» вызвал, реакция на него проявилась, но не о ней теперь речь, оставлю её будущему, самому, уверен, ближайшему.

 

3.

Речь о Вашем недоумении.

Оно, в самом факте возникновения вопросом, логично.

Как-то, в апогее «Убийцы», один умный человек написал – увещевая: что ты, мол, Ликушин, растянул эту резину, изложил бы ясно и коротенько: кто, как и почему, статейкой, и вся недолга; и образчик приложил – достойнейший, нечего сказать, даже завидный для многих. Спасибо ему: добрейшей души человек, понимающий. Без подначки говорю.

Статейка эта (я ведь о таком варианте задолго до реплики доброго сего человека размышлял, при начале «Убийцы») блеснула б и тут же затерялась в миллионоголовой бездне однодневно живущих «постов» Livejournal-а. Чрез месяц о ней вряд ли кто и вспомнил бы, а и вспомнил, так не более чем как о казусе некоем – любопытном, но и не более того. Это одна сторона практики дела.

Вот, пенял другой человек Ликушину, - есть строгая наука логика: двигайся по ней, обретёшь что мы давно обрели, вскарабкавшись в своё время на плечи великих предшественников наших. Я представил себе вскарабкавшихся, и смех меня разобрал:

Жил-был король когда-то,

При нём блоха жила...

Нет, блохой, хоть и в одиночку, хоть и построившись в толпливую и шумную экскурсию, великого художника не постичь; для великого художника экскурсант должен приготовить и воспитать в себе что называют конгениальностью, - соразмерность читательского сознания писательскому замыслу в художественном воплощении его.

Я к чему это, ведь не из заносчивости. Я только об одном: сам жанр этого исследования, открытая, во всех смыслах, форма его неминуемо должны были вызвать недоумения, подобные Вашему, отрицания, какие уже были и какие ещё будут, потому: строгая наука такого рода подвигов не терпит и не признаёт (давненько уже), а чистое искусство, художественность, на подобное почти никогда не дерзает, тоже с давних пор, с тех пор как наука и искусство разошлись, каждое в своей эксклюзивной эвклидовости.

Вот, свидетелем философа Ильина выставлю: «... мыслить и изслѣдовать человѣкъ можетъ только свободно: потому что настоящее мышленiе самостоятельно и всякое подлинно-научное изслѣдованiе самодѣятельно; оно не терпитъ навязаннаго авторитета и не можетъ двигаться по предписанiю и запрету. Навязанный образъ мысли – убиваетъ мышленiе, так что отъ него остается только словесная видимость». - И.А. Ильин. Путь к очевидности. Мюнхенъ. 1957. С. 110.

 

4.

Типическое исследование строится по формулке: тезис – доказательство – вывод (общо даю, со всею приблизительностью). В этих рамках исследователю уютно, дорожка его пряма и, в ту или иную меру, коротенька. Он, исследователь, сразу и «всё» открыл для себя, и труд его только в одном: доходчиво-сухо, непротиворечиво изложить аргументы и вывести из них доказываемое. При этом аудитория его состоит из специалистов, таких же, большею частью, исследователей, охватывающих сознанием целое предмета. Для этой аудитории «неожиданности» в доказательстве практически невозможны; неожиданное, как правило, содержится в тезисе, например, в таком: «Фёдора Павловича Карамазова убил любимый сын его Алёша».

Первая реакция – удивление, дальше дорожка двоится: либо, не принимая в расчёт доводов, оппонировать «из принципа» (дескать, «немыслимо», потому и «невозможно»), либо доставать аптекарские весы и со всем терпением тщательничать над pro et contra: что перетянет!

Но в этом случае встают вопросы куда сложней и тоньше Вами выставленных, и вопросы эти сухи и скучны, и они решаются, как правило, не в народном собрании Livejournal-а, а в других, унылых и мухоморных местах. Ну их, а!..

(Кстати: я некоторое время раздумывал, стоит ли выставлять этот, узкоспециальный, вопрос – о недостоверности романного рассказчика – в тырнетной версии «Убийцы»: ведь, и без того читающий перегружен информацией, а и, по большому-то счёту, и без выкладки этого дела задача решаема. Можно было обойтись. Однако, решил пренебречь «аристократизмом», выступил «народником», до края и за край. И – не жалею теперь, ни на иоту!)

Итак, Вы спрашиваете: что такое «недостоверный рассказчик», в чём он недостоверен и как он может быть достоверен в одном, если в другом он недостоверен, и как места, где он достоверен и недостоверен, отличить одно от другого. От решения этого вопроса прямо, по-Вашему, зависит: достоверен ли сам Ликушин! Верно ли я понял главный Ваш вопрос?

 

5.

Но, помилуйте, это же очень, по-моему, просто, и ответ на это, столь возмутившее Вас недоумение, прямо в «Убийце» сразу и дан: г-н Рассказчик есть адвокат на процессе по делу Алексея Карамазова, на судебном процессе, и процесс этот, вероятно, о политическом преступлении (покушение на цареубийство), но в нём вдруг открывается уголовное преступление, совершонное за 13 лет до того.

В романе, где одним из главных вопросов ставится: может ли быть праведным человеческий суд – вообще, в принципе, роль рассказчика могла быть отдана только и исключительно только адвокату – в этом один из главных тезисов «Убийцы». Этот рассказчик, в силу адвокатства своего, недостоверен в главном, именно в выяснении лица «его героя», Алёши, много – правдоподобен. Он исполняет свой долг – защищает своего клиента и, где это клиенту (и самому адвокату) выгодно, он лжёт, где выгодно «по иному» – говорит правду или, вернее, часть правды. В этом – и его грех, пред Богом, и его вина – пред людьми. Но в этом же и его долг – профессиональный! Вот парадокс – из самых «Достоевских», выставленный живою жизнью, и впервые в пореформенной России того времени. И впервые, на таком уровне, по гениальности исполнения, в мировой литературе.

Достоевский выставил на вид адвоката Фетюковича, дал характеристику всему «сословию» («аблакат – нанятая совесть»), но спрятал адвокатство г-на Рассказчика – этого требовали интрига романа, сюжет, вторая, оставшаяся ненаписанной часть его (второй роман). (Развивать не стану – тут долго.)

Потом, есть моменты и вещи, в которых г-н Рассказчик, адвокатствуя, совершает ошибки – по некомпетентности своей, например, в вопросах «религии», в чём он, кстати, весьма схож с Фетюковичем. На этих ошибках он «проговаривается», выбалтывает «лишнее», в первую голову себя.

Но есть и другое: Фетюкович не знает о записке Мити к Верховцевой, писанной из пьяного трактирного угара, - до судебного заседания не знает. На суде, внезапно, узнаёт. И тут же всё трещит, всё ломается, вся линия защиты – к чертям собачачьим... А представьте теперь, что и г-н Рассказчик узнаёт нечто важнеющее только в ходе слушаний по делу Алёши?..

Тут и рассказчика менять, как Сервантес в «Дон Кихоте» сотворил, не надо! Тут – ломать рассказчика и выяснять на солнышке (во втором романе), в ряду прочих героев, заключённую в его «подпольной» личности онтологическую реальность этого живого характера, образа некоторой части современной Достоевскому действительности, вот что. Всё недоумение относительно фигуры г-на Рассказчика строится на непонимании двойственной роли этого персонажа – наследника череды двойников Достоевского: он и рассказчик, но он и адвокат главного героя, «нанятая совесть» его, он и автор и персонаж в одном лице.

Я, так уж случилось, имел дело с адвокатами, и не раз; знаю, как строится защита – именно по такому принципу, что показан в «Братьях Карамазовых»: на правдоподобии. И я убеждён: в случае художественных текстов Достоевского следует всегда идти от живой жизни, а не от неких «умственных конструкций», пускай и утверждённых самыми что ни на есть высокими авторитетами.

Видите, как всё по-детски просто и... по-взрослому логично. Тут, главное, внимательное чтение должно присутствовать, неослабевающе внимательное.

 

6.

Почему я об этом (о недостоверности г-на Рассказчика) не сказал с первых же строк (или глав) «Убийцы»? Я показывал это – намёком и полунамёком, говоря, например, о том, как ловко г-ном Рассказчиком спрятано мирячество (мужской род кликушества) Алёши, и в ряде других мест и сцен. Но и ведь!..

Сам жанр «Убийцы», принцип поступательного продвижения экскурсии по галерее с её экспозицией предполагал и предполагает полное открытие того или иного лица, жеста, события и проч. именно и только в том месте рассказа, где рассказ и экскурсия подходят к изображонному и приоткрытому на очередном полотне (в главке, в сцене, в тексте Достоевского).

В этом тоже своего рода интрига – уже непосредственно интрига «Убийцы в рясе», но интрига эта корнем своим уходит в Достоевского, в его последний роман, в его великий заговор «против» Читателя.

«Достоевскiй не только дiагностъ, но и терапевтъ»*, - писал Антоний Храповицкий в 1921 году. Мало что понял преосвященный в Достоевском «Братьев Карамазовых», да почти и ничего не понял, кроме главного, именно этой фразой и выраженного. И это замечательно! Этого довольно.

 

P.S. От Ивана Ильина: «Доцентъ университета призванъ становиться между слушателемъ и предметомъ именно для того, чтобы вызвать ихъ вѣрную жизненную встрѣчу, чтобы показательно организовать это творческое воспрiятiе и вслѣдъ за тѣмъ исключить себя и сомкнуть разлученное. Онъ какъ бы беретъ студента за руку и ведетъ его къ источнику, чтобы показать ему, какъ этотъ источникъ въ дѣйствительности выглядитъ, какъ его надо находить, какъ с нимъ обходиться и какъ надо черезъ источникъ доходить до самого предмета...» [Выделил. - Л.] - И.А. Ильин. Путь к очевидности. Мюнхенъ. 1957. С. 72.

Прошу великодушно извинить непоседе Ликушину несрочность ответа: абсентствую в отъезжих, и сей момент абсентствую, но изловчился передать, понимая и Ваше и не-Ваше нетерпение. Ну, и любопытно было: а вдруг кто из читающих сам сообразит?..

Со всем возможным и невозможным почтением к Вам.

 

* Преосвященный Антоний. Словарь к творениям Достоевского. Изд-во «Лев». Paris, 1980. С. 119.



 

Tags: Достоевский, вопрос, ответ
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments