likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Бэта.

 

Из раба в тирана! Из жертвы в убийцу!

Н.В. Соколов. Отщепенцы

 

Делово и без променадов, продолжу с обрыва прошлой главки: в «Кане Галилейской», сравнительно с беседой XIX-й Филарета Благочестивого, Достоевский не дал одного Евангельского стиха, и сделал это вовсе не из недостатка места...

Вот этот стих:

«Се сотвори начаток знамением Иисус в Кане Галилейстей, и яви славу Свою; и вероваша в Него ученицы Его»*.

Филарет поясняет, обращаясь к христолюбивым слушателям: «Невзирая на то, что Спаситель наш, по безпредельному смирению Своему, благоволил сокрыть славу Своего Божества под покровом человеческой плоти и явился на земле в смиренном образе раба, слава Его и Его безпредельные совершенства в различные времена и различным образом открывались для всех то в необыкновенной силе Евангельской проповеди, то в чудесах и знамениях, начало которым положено было в Кане Галилейской. Не для Себя Спаситель наш являл Свою славу и открывал Свои безконечные совершенства яко всесовершенный Бог, <...> но для спасения грешных людей – для возбуждения в них правой и живой веры <...> Первое чудо совершено Спасителем ближайшим образом для Апостолов, которые должны были всюду проповедовать Евангелие Христово и поселять в сердцах человеческих спасительную веру, а посему и сами имели нужду в укреплении веры своей чудесами. Совершивши первое чудо в бедном городе Галилейском и для бедных людей, Спаситель сим показал, что Он пришел в мир для спасения всех людей без различия и что бедные чрез свое смирение и послушание часто предваряют богатых и ученых в Царствии Божием...» [Выделил. - Л.]**.

 

Тончайшую, ювелирскую работу проделал Достоевский в коротенькой главе «Кана Галилейская». Однако же слеповидящие «русские критики» выделки алмаза в шлифованную грань бриллианта даже в центре, в ключе романа не видят – бегут к воспеванию сквозьдрёмно мечтающего Алёши, по-своему комментирующего Евангельские стихи, подменяющего комментарий-пояснение гомилий Филарета-Паисия своей неуёмной и никчемной фантазией. Чорт с ними, с этими «критиками», нафантазировавшими вослед мальчишке не одну тысячу тонн словесной шелухи, но... Ведь в этой главе, в «Кане», действительно – центр и ключ, и их необходимо нужно уметь прочесть и сознать, вобрать в себя трудом ума, души и сердца. Именно, Читатель, - прочитывать эту часть «Каны», где сталкивается молитвенное чтение Евангелия с интерпретацией его через сознание много возмечтавшего мальчишки, следует через столкновение-сшибку двух образов, двух исполненных символа фигур – отца Паисия и ряженого в ряску великого грешника, юнца, одолеваемого сатаною, шагнувшего на кровь, на жертвоприношение во имя «торжества справедливости» в «настоящем царстве Христовом». Будет об этом ещё, и довольно...

Что в образе Паисия дан именно Филарет Благочестивый, сомнения нет: сплав и соитие этих фигур – вымышленной и реальной, во всём комплексе вновь открывшихся обстоятельств, не только подтверждает художественную правду романного целого, но открывает новые горизонты и новые вершины в шедевре мировой литературы, будто бы исполненном одних лишь бездн и разрушения, особенно «в отсутствие» низводимого Ликушиным из «христоликов» в антихристы «единого праведного» Алёши Карамазова. Упрёки Ликушину, что-де «падение Алёши означает уничтожение всей философии Достоевского», всей системы «ортодоксального» учения о нём, действительны только лишь во второй их части, то есть – догма мертва и лжива, вся её «ортодоксия» иллюзорна, ненаучна, соблазнительна, исполнена блуда мыслью, блуда нравственным чувством, блуда идеологического и блуда духовного. Что до торопыжно оплакиваемой – иными и теперь уже – философии Достоевского, со всеми «слезинками» и прочим из хрестоматийного набора, то всё это не только не «отменено» и «свергнуто», напротив – поднимается выше, зрится объёмней и величественнее, как и всякая на земле истинная правда (контекстно – художественная, прежде всего).

Ждёшь подтверждения провозглашонному, Читатель? Но вот же: изначально показанный в смутном брожении русский монастырь, как бы идеал и образ, в своей собирательности, всех русских монастырей; монастырь, держащийся чуть не на едином только «последнем» старце Зосиме, вдруг взрывающийся на соблазне скорого чуда, сомнительной земной славы и земного же торжества – не на жизни, но на смерти святого и праведного; этот монастырь, казалось бы пал – пал чуть не окончательно с исходом в мiр «христоликого», по «русским критикам», «послушника» Алёши. И ведь это так – по «русским критикам» так: уйдя к гимназистам, на кого оставил тело Христово, Церковь, данную в образе пригородного монастыря, сей «ранний человеколюбец», сей «смиренный и кроткий»? Да ни на кого. Отец Паисий у «русских критиков» выведен фигурою полуслужебною, эпизодическою, ничего в романном мире и в «философии Достоевского» не решающей: все чаянья дамоспод «заведующих» обращены к «херувиму», «которого через дикую бурю жизни ведёт Пресветлый Образ Христа». Сколько здесь художественной правды, сколько здесь Достоевского? Да ни на грош. «Фуфло голимое» говорит о таком нынешняя улица.

Но поставь, Читатель, пред светлые очи свои фигуру отца Паисия – во всём заблуждении его при келейном разбирательстве о суде Божием, суде Церкви и суде государства, с его, Паисия, упаданием в соблазн на чаянии чудес и последовавшим за тем скандале с «тлетворным духом»; возьми эту фигуру на противостоянии с безумным отцом Ферапонтом, на попытке наставления Алёши, переданного ему «в опеку по наследству»; а теперь увидь его, отца Паисия, за надгробным молитвенным чтением Евангелия «по Филарету Благочестивому», и ты должен, ты обязан увидеть в нём будущее русской Церкви, её неумирающее, нетленное зерно, её опору и надежду её; ты должен, ты обязан увидеть историческую фигуру просвещённого, мыслящего русского монаха, подлинного инока, который сам, может быть и наверное, не старец и не «великий подвижник», но без руки и веры которого ни скита, ни старца в этом скиту может и не сталось бы и не станется; ты должен, ты обязан увидеть лицо православного художника Достоевского – таким, какое оно было и есть, не зачернённое дочерна, но и не вымаранное сусальностями «критических» золотильщиков, золотошвеек и золотарей.

Иван Аксаков скажет в «Речи о А.С. Пушкине», вослед Достоевскому скажет: «Пушкин был живой русский, исторически чувствовавший человек и не принадлежал к числу доктринеров, которые не смеют отдаться самым простым, естественным движениям русского чувства без справок со своей доктриной. Пушкин любил русский народ не отвлеченно, а вместе с той реальной исторической формой, в которую он сложился и в которой живет и действует в мире, - любил и русскую Землю и русское государство, содержа их в своей душе в том тесном любовном союзе, в каком содержит их и душа народа, вопреки всех временных ошибок и уклонений государственной власти»***. Так вот, и Достоевский был в ню же меру «исторически чувствовавший человек и не принадлежал к числу доктринеров», и Достоевский, равно как и Пушкин, «любил и русскую Землю и русское государство, содержа их в своей душе в том тесном любовном союзе, в каком содержит их и душа народа, вопреки всех временных ошибок и уклонений государственной власти». Достоевский не чернил и не сусалил русского – давал живую жизнь, как умел, во всей мощи своего гения.

Тот же Иван Аксаков: «Пушкин своим русским умом и сердцем шире понимал жизнь, чем многие писатели, окрашивающие ее явления сплошною черною краскою. Здесь же, кстати, можно привести и собственные слова Пушкина в одной из его журнальных статей: “Нет убедительности в поношениях и нет истины, где нет любви”»****. Читаю: «Пушкин», прочитываю – Достоевский, читаю: «многие писатели», прочитываю – «русские критики», и удивительны мне, русскому дураку и юроду Ликушину равно и «сестры-мироносицы» от достоевсковедческой «науки», и «братья-черномазы» из этой же эклессии. «Царь бездн» говорит о Достоевском Иустин, «Аваддон» говорит? Господин великих высот русского духа – отвечает Ликушин. Но не всякому дано до этих высот добраться, а и разглядеть их – не всякий сможет.

Что ж, теперь в самую пору поговорить о «социальном» в Православии в его мнимом тожестве с «социалистским». Именно о том, как и чем подменяет бредящий Алёша гомилию Филарета-Паисия. В наше, в последнее время, эта «темка» снова в чести и на знамени пророков «православного социализма», она, кажется, неизбывна в русском сознании. Многие и теперь, и особенно теперь взыскуют социальной справедливости, но, поскольку собственно социумом достичь её не имеют возможности, уповают на «справедливое государство», прямо – на героя, который, став во главе, «придёт и построит», враз и на века. Царь-царевич, король-курулевич, князюшко! Возможно ли такое – не в мечте только, а на самом деле? Возможно – как рецидив вечного вавилонского недостроя. Именно об таком и мечтает во издрёмности своей, будто бы со Христом, русский мальчик Алёша – 130 лет сряду мечтает, мечтает...

А приступлю всё-таки с иного, совсем иного – вроде бы и с самого начала, а и нет, приступлю, дразня читательское любопытство, с ещё более, может быть, феноменального, чем открытый в отце Паисии Филарет. Но – по порядку...

«В третий день брак бысть в Кане Галилейстей, и бе Мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы Его на брак», - прочитывает Филарет Благочестивый и поясняет:

«... Брак бедный и, без сомнения, не великолепный, но столько честный и святой, что Сам Господь благоволил почтить оный Своим присутствием. Во всех делах Спасителя нашего видно безпредельное Его смирение и человеколюбие. Господь славы не возгнушался быть на браке рабов Своих и по любви к ним разделить с ними невинное удовольствие брачного пиршества. <...> Святые супружества, сопровождаемые взаимною, во всю жизнь ненарушимою верностию супругов, благословляются свыше от Господа; благословляются чада их, благословляются домы их, благословляются целые их роды. Но горе тем, которые безсмысленными похотями своими нарушая брачное целомудрие, нарушают святость сего союза, Самим Богом установленного. Рано или поздно они низведут небесный гнев и на себя, и на чад своих, и на потомство свое» [Выделил. - Л.]*****.

И в третий день брак бысть в Кане Галилейстей, - читал отец Паисий, - и бе мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы его на брак”» (325-326; 14)******.

«Брак? Что это... брак... - неслось, как вихрь, в уме Алеши, - у ней тоже счастье... поехала на пир... Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа... Это было только “жалкое” слово... Ну... жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу... без них горе было бы слишком тяжело у людей. Ракитин ушел в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих обидах, он будет всегда уходить в переулок... А дорога... дорога-то большая, прямая, светлая, хрустальная, и солнце в конце ее.. А?.. что читают?» [Выделил. - Л.] (326; 14).

Достоевский как нарочно дразнится – хоть бы в этом финальном вопросце: «А?.. что читают?». Сам Достоевский читает гомилии митрополита Филарета, мы, читатели, прочитываем Филарета-Паисия, а в них – Евангелие Христово, благую весть, ту часть её, где о браке, на котором случилось первое Евангельское чудо. Филарет-Паисий проповедуют смирение и человеколюбие Христа, почтившего своим присутствием бедный, но честный и святой брак рабов Своих, и по любви к ним разделившего «с ними невинное удовольствие брачного пиршества». Филарет-Паисий проповедуют Господне благословление святых супружеств: «благословляются чада их, благословляются домы их, благословляются целые их роды». Филарет-Паисий назидают: горе нарушителям святости сих союзов, которым за их безсмысленные похоти уготована кара небесного гнева – и самим, и чадам их, и потомству.

Хоть как-то коррелируются ли с проповедью Филарета-Паисия бредовые полумысли Алёши? Конечно, и ещё как коррелируются – точно Жизнь и кривое зеркало к ней! «Брак? Что это... брак...<...> у ней тоже счастье... поехала на пир... Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа... Это было только “жалкое” слово... Ну... жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу... без них горе было бы слишком тяжело у людей». Движение бредовой мысли идёт по линии: «Небесное (Евангелие) – частное (Грушенька с «жалким словом» о мести с «ножом») – социум (Божий мiр, Алёшей не принимаемый, рассматриваемый из отстранения, свысока: «слишком тяжело у людей»). Бредовый опыт низведения небес на землю начался, процесс пошёл, и он уже неостановим. Если на первых словах («у ней тоже счастье... поехала на пир») прочитывается наивность мальчишки, вышедшего с навязчивым и будто бы завещанным ему Зосимой послушанием «мирить и соединять», с елейным представлением о «Грушенькином счастье» (он вообще ещё толком не понимает, «что это – брак?»), то далее, через обязанность непременно прощать «жалкие слова» о ноже, об убийстве («голые» слова-то, без действия, потому и «жалкие» для убийцы), через суждение о людях «с высшей ноги» («слишком тяжело у людей»), дело скатывается – как бы само собою – на «хрустальную дорогу».

Образ «хрустального дворца», а и все прочие «хрустальности» взяты Достоевским от Чернышевского, из знаменитого «Что делать», от Чернышевского, звавшего русских мальчиков «спасти мир и осуществить истинное царство Христово» и «умереть за них». Удивительно: во всех иных случаях, где у Достоевского встречается эта сатанинская «хрустальность», дамоспода «заведующие» тут же тычут пальчиком в Николая Гавриловича и в город Лондон с его погорелым дворцом, но для «христолика» Алёши, безо всяких объяснений и вежливых каких-нибудь экивоков, делается исключение: «хрустальная» дорога сия как-то особенно, как-то почти божественно хрустальна для избирательно-прихотливых «русских критиков». А ведь это именно та широкая и просторная дорога, что ведёт во ад – через десятки, сотни и тысячи известных в мировой литературе текстов – во ад, прямиком. И здесь, у Достоевского, она ведёт туда же – к подножию Вавилонской башни, чтобы там обвалиться, нырнуть в бездну. Именно эту дорогу твёрдо выбрал Алёша, горько сожалеющий о дружке своём, обиженном «социалисте» Ракитине, ушедшем вдруг с этой дороги «в переулок» – так, видать, скорей и сподручней до мечтаемого столичного каменного дома добираться.

Вот, собственно, и всё с первым комментарием Алёши, с первой частью «гомилии» его, коей подменены отцы и учители Филарет-Паисий. Почти всё. Главное, обещанное феноменальное, оставил на теперь. Вот оно – на глазах, давненько висит:

«Это было только “жалкое” слово... Ну... жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу...»

В своём месте «Убийцы», в главках, где открылось urbi et orbi истинное лицо таинственнейшего из рассказчиков мировой литературы, даны были примеры, на которых со всею очевидностью выявлена недостоверность слов (так и рвётся: показаний) этого персонажа – именно как рассказчика романа «Братья Карамазовы». Вдумчиво ищущим самое время вернуться к тем главкам, освежить в памяти. Напомню, что в главке «Званцы и блудодеи. Prôton pseudos» открыто было, что г-н Рассказчик, вполне проявивший себя на опыте апологии чистоты и истинности верований «своего героя»-клиента-подзащитного. То есть, г-н Рассказчик использовал слова Алёши (будто бы сказанные Зосимой), в защиту Алёши, будто бы верующего и будто бы христианина, а на самом деле еретика и хуже того. Показывалось, что «русские критики», отмечая факт цитаций, частоту их, совершенно не понимают, для чего это делается Достоевским, что означает и какие смыслы скрывает-открывает в себе самый этот его приём; не понимают творческого метода «излюбленного» ими Автора. И то: первая же догадка напрочь сносит возведённое догматиками и возводимое по сей день здание. Первая же догадка со всею неопровержимостью демонстрирует, что без недостоверного г-на Рассказчика был бы невозможен и сам «заговор» Достоевского, и двуроманное целое, «в существенном единстве» его.

И вдруг, здесь, в центре романа, в его апогее, в мнящемся дамосподам «заведующим» «торжестве христоликого героя», накануне его мистического сообщения с «мирами иными» возникает окавыченно жалкое слово того же недостоверного господина! Феноменально, но в «Кане Галилейской», в воспалённо-исступлённом бреду Алёши, в его будто бы прямой речи вдруг и «ни к селу и ни к городу» (по догме) возникает голос г-на Рассказчика, из его описания надрыва, случившегося часом-тремя ранее с Грушенькою: «И вымолвив это “жалкое” слово, Грушенька вдруг не выдержала, не докончила, закрыла лицо руками, бросилась на диван в подушки и зарыдала как малое дитя» [Выделил. - Л.] (321; 14).

Сразу отметая возможные догадки резвых шалунов: равно как интертекстуальности как термина и как приёма, «изобретённых» теоретиком постструктурализма г-жою Ю.Кристевой (плясавшей, в свою очередь, от «того же» Бахтина), в XIX веке не существовало, так же, и даже более (хотя куда уж), невозможно и невероятно для художественного мира Достоевского представить, что его персонаж цитирует рассказчика, повествователя! Это уж изо всех рам и рамок в голый постмодерн, не иначе. Это, если ярче брать, тогда следующее: это как если бы персонаж поэмы Ивана Карамазова Великий инквизитор стал бы цитировать мысли автора сей поэмы, которая, по слову Чорта, «обещает» (83; 15). Но и это «игрушки», потому как жалкое словечко вошло в «мысли» Алёши спустя тринадцать лет после того как мысли-то эти промелькнули, ведь г-н Рассказчик, напомню, комментирует случившуюся с Грушенькою истерику спустя тринадцать лет. Но тогда-то, тринадцать лет тому, в романном действии Алёша никак не мог услышать этих слов!

Отводя (пока и на время) «руку преисподней» (хе), приходится признать, что весь бред «христоликого» героя, вся эта «вавилонско-социалистская» фантасмагория не есть достоверно переданные мысли и чувства Алексея Карамазова, но есть интерпретация этих мыслей и чувств (отчеркну – интимнейших мыслей и чувств, мистических и сакральных) от верующего мало и «либерально», защищающего Алёшу, лгущего ради него г-на Рассказчика. Вся «Кана Галилейская» одним только окавыченным словечком поставляется под огромнейший знак вопроса, вот что!

Усмехаясь: и соделал сию «загогулину» Достоевский умышленно, приоткрывая завесу заговора своего, - срок пришёл. Отчеркну – для поспешающих искать «математического» опровержения: «русские критики» принимают всякое слово романного рассказчика об Алёше не то что за чистую монету, а, фетишистски-идолопоклоннически, за монету навроде динария Кесаря, то есть именно за предмет сакральный и мистический, за откровение «херувима» и «Христа»; слово же из главы «Кана Галилейская» «обожествляется» научоными сектантами в той же степени благоговения, как и слово Евангелия Христова, и даже более того; потому уже так сужу, что, если бы дамоспода взяли себе за труд прочесть гомилии Филарета Благочестивого, сдулся бы развившийся в них пиетет пред вызревающим у них на глазах романным антихристом и бредом его больного воображения. Должен бы сдуться, и давненько уж...

«Се сотвори начаток знамением Иисус в Кане Галилейстей, и яви славу Свою; и вероваша в Него ученицы Его...»

К началу возвращаюсь, к слову Филарета: «Невзирая на то, что Спаситель наш, по безпредельному смирению Своему, благоволил сокрыть славу Своего Божества под покровом человеческой плоти и явился на земле в смиренном образе раба, слава Его и Его безпредельные совершенства в различные времена и различным образом открывались для всех то в необыкновенной силе Евангельской проповеди, то в чудесах и знамениях, начало которым положено было в Кане Галилейской».

Вот: «Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки, и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал это сам» (325; 14). Ещё и звёздных небес, по памятному, надеюсь, «русскому Вертеру» и по «истинной молитве» великого язычника Гёте не настало, ещё и падения на монастырскую клумбу не совершено, а «царит» уже – «целое» и «твёрдое», царит! Многое до поры сокрыто в этом мальчике – для читателя в первую-то очередь сокрыто, хотя и образ его внешне смиренен, и совершенства его вполне явлены, и проповедь его неминуемо грядёт, почти Евангельская, но именно что почти, без упоминания Христа, Бога «вообще». Но возможно ли такое, пускай даже и догматически «христолико» прочитываемое подобие без чудес и знамений, хоть чем-то, хоть отдалённо, но напоминающих чудеса и знамения, «начало которым положено было в Кане Галилейской»? В одноименной-то главе? Нет, конечно! Хоть какое-то подобие «чудесного» и «знаменательного» должно быть, по определению – должно быть и будет! Иначе... «неполное служебное соответствие».

Вот: «Не для Себя Спаситель наш являл Свою славу и открывал Свои безконечные совершенства <...> но для спасения грешных людей – для возбуждения в них правой и живой веры <...> Первое чудо совершено Спасителем ближайшим образом для Апостолов, которые должны были всюду проповедовать Евангелие Христово и поселять в сердцах человеческих спасительную веру, а посему и сами имели нужду в укреплении веры своей чудесами».

Необходимы, жизненно необходимы «чудеса и знамения» для новоявленного, но пока скрывающегося «спасителя человечества», для его «апостолов», пред которыми он затоскует о неспособности своей совершить чудо воскрешения умершего мальчика!..

И вдруг – трещинка в «христоликом» подобии: «Совершивши первое чудо в бедном городе Галилейском и для бедных людей, Спаситель сим показал, что Он пришел в мир для спасения всех людей без различия и что бедные чрез свое смирение и послушание часто предваряют богатых и ученых в Царствии Божием...»

Неправдоподобно и невозможно это потустороннее потому уже, что здесь и теперь не так, а должно быть так – именно здесь и теперь, и в «настоящем царстве Христовом», от которого г-н Рассказчик так неловко поспешил за Алёшу отречься, «будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных...»

Или так: «У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе твоей, повсеместно» (235; 14).

Подпись: это «жалкое» имя – Ликушин.

 

* Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С. 163.

** Там же. С. 163-164.

*** И.С. Аксаков. Речь о А.С. Пушкине // К.С. Аксаков, И.С. Аксаков. Литературная критика. М., 1982. С. 278.

**** Там же. С. 274.

***** Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С. 160.

****** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…