?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 3rd, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:36 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

3. Кана Монастырская, или Цитатник. Бэта.

 

Из раба в тирана! Из жертвы в убийцу!

Н.В. Соколов. Отщепенцы

 

Делово и без променадов, продолжу с обрыва прошлой главки: в «Кане Галилейской», сравнительно с беседой XIX-й Филарета Благочестивого, Достоевский не дал одного Евангельского стиха, и сделал это вовсе не из недостатка места...

Вот этот стих:

«Се сотвори начаток знамением Иисус в Кане Галилейстей, и яви славу Свою; и вероваша в Него ученицы Его»*.

Филарет поясняет, обращаясь к христолюбивым слушателям: «Невзирая на то, что Спаситель наш, по безпредельному смирению Своему, благоволил сокрыть славу Своего Божества под покровом человеческой плоти и явился на земле в смиренном образе раба, слава Его и Его безпредельные совершенства в различные времена и различным образом открывались для всех то в необыкновенной силе Евангельской проповеди, то в чудесах и знамениях, начало которым положено было в Кане Галилейской. Не для Себя Спаситель наш являл Свою славу и открывал Свои безконечные совершенства яко всесовершенный Бог, <...> но для спасения грешных людей – для возбуждения в них правой и живой веры <...> Первое чудо совершено Спасителем ближайшим образом для Апостолов, которые должны были всюду проповедовать Евангелие Христово и поселять в сердцах человеческих спасительную веру, а посему и сами имели нужду в укреплении веры своей чудесами. Совершивши первое чудо в бедном городе Галилейском и для бедных людей, Спаситель сим показал, что Он пришел в мир для спасения всех людей без различия и что бедные чрез свое смирение и послушание часто предваряют богатых и ученых в Царствии Божием...» [Выделил. - Л.]**.

 

Тончайшую, ювелирскую работу проделал Достоевский в коротенькой главе «Кана Галилейская». Однако же слеповидящие «русские критики» выделки алмаза в шлифованную грань бриллианта даже в центре, в ключе романа не видят – бегут к воспеванию сквозьдрёмно мечтающего Алёши, по-своему комментирующего Евангельские стихи, подменяющего комментарий-пояснение гомилий Филарета-Паисия своей неуёмной и никчемной фантазией. Чорт с ними, с этими «критиками», нафантазировавшими вослед мальчишке не одну тысячу тонн словесной шелухи, но... Ведь в этой главе, в «Кане», действительно – центр и ключ, и их необходимо нужно уметь прочесть и сознать, вобрать в себя трудом ума, души и сердца. Именно, Читатель, - прочитывать эту часть «Каны», где сталкивается молитвенное чтение Евангелия с интерпретацией его через сознание много возмечтавшего мальчишки, следует через столкновение-сшибку двух образов, двух исполненных символа фигур – отца Паисия и ряженого в ряску великого грешника, юнца, одолеваемого сатаною, шагнувшего на кровь, на жертвоприношение во имя «торжества справедливости» в «настоящем царстве Христовом». Будет об этом ещё, и довольно...

Что в образе Паисия дан именно Филарет Благочестивый, сомнения нет: сплав и соитие этих фигур – вымышленной и реальной, во всём комплексе вновь открывшихся обстоятельств, не только подтверждает художественную правду романного целого, но открывает новые горизонты и новые вершины в шедевре мировой литературы, будто бы исполненном одних лишь бездн и разрушения, особенно «в отсутствие» низводимого Ликушиным из «христоликов» в антихристы «единого праведного» Алёши Карамазова. Упрёки Ликушину, что-де «падение Алёши означает уничтожение всей философии Достоевского», всей системы «ортодоксального» учения о нём, действительны только лишь во второй их части, то есть – догма мертва и лжива, вся её «ортодоксия» иллюзорна, ненаучна, соблазнительна, исполнена блуда мыслью, блуда нравственным чувством, блуда идеологического и блуда духовного. Что до торопыжно оплакиваемой – иными и теперь уже – философии Достоевского, со всеми «слезинками» и прочим из хрестоматийного набора, то всё это не только не «отменено» и «свергнуто», напротив – поднимается выше, зрится объёмней и величественнее, как и всякая на земле истинная правда (контекстно – художественная, прежде всего).

Ждёшь подтверждения провозглашонному, Читатель? Но вот же: изначально показанный в смутном брожении русский монастырь, как бы идеал и образ, в своей собирательности, всех русских монастырей; монастырь, держащийся чуть не на едином только «последнем» старце Зосиме, вдруг взрывающийся на соблазне скорого чуда, сомнительной земной славы и земного же торжества – не на жизни, но на смерти святого и праведного; этот монастырь, казалось бы пал – пал чуть не окончательно с исходом в мiр «христоликого», по «русским критикам», «послушника» Алёши. И ведь это так – по «русским критикам» так: уйдя к гимназистам, на кого оставил тело Христово, Церковь, данную в образе пригородного монастыря, сей «ранний человеколюбец», сей «смиренный и кроткий»? Да ни на кого. Отец Паисий у «русских критиков» выведен фигурою полуслужебною, эпизодическою, ничего в романном мире и в «философии Достоевского» не решающей: все чаянья дамоспод «заведующих» обращены к «херувиму», «которого через дикую бурю жизни ведёт Пресветлый Образ Христа». Сколько здесь художественной правды, сколько здесь Достоевского? Да ни на грош. «Фуфло голимое» говорит о таком нынешняя улица.

Но поставь, Читатель, пред светлые очи свои фигуру отца Паисия – во всём заблуждении его при келейном разбирательстве о суде Божием, суде Церкви и суде государства, с его, Паисия, упаданием в соблазн на чаянии чудес и последовавшим за тем скандале с «тлетворным духом»; возьми эту фигуру на противостоянии с безумным отцом Ферапонтом, на попытке наставления Алёши, переданного ему «в опеку по наследству»; а теперь увидь его, отца Паисия, за надгробным молитвенным чтением Евангелия «по Филарету Благочестивому», и ты должен, ты обязан увидеть в нём будущее русской Церкви, её неумирающее, нетленное зерно, её опору и надежду её; ты должен, ты обязан увидеть историческую фигуру просвещённого, мыслящего русского монаха, подлинного инока, который сам, может быть и наверное, не старец и не «великий подвижник», но без руки и веры которого ни скита, ни старца в этом скиту может и не сталось бы и не станется; ты должен, ты обязан увидеть лицо православного художника Достоевского – таким, какое оно было и есть, не зачернённое дочерна, но и не вымаранное сусальностями «критических» золотильщиков, золотошвеек и золотарей.

Иван Аксаков скажет в «Речи о А.С. Пушкине», вослед Достоевскому скажет: «Пушкин был живой русский, исторически чувствовавший человек и не принадлежал к числу доктринеров, которые не смеют отдаться самым простым, естественным движениям русского чувства без справок со своей доктриной. Пушкин любил русский народ не отвлеченно, а вместе с той реальной исторической формой, в которую он сложился и в которой живет и действует в мире, - любил и русскую Землю и русское государство, содержа их в своей душе в том тесном любовном союзе, в каком содержит их и душа народа, вопреки всех временных ошибок и уклонений государственной власти»***. Так вот, и Достоевский был в ню же меру «исторически чувствовавший человек и не принадлежал к числу доктринеров», и Достоевский, равно как и Пушкин, «любил и русскую Землю и русское государство, содержа их в своей душе в том тесном любовном союзе, в каком содержит их и душа народа, вопреки всех временных ошибок и уклонений государственной власти». Достоевский не чернил и не сусалил русского – давал живую жизнь, как умел, во всей мощи своего гения.

Тот же Иван Аксаков: «Пушкин своим русским умом и сердцем шире понимал жизнь, чем многие писатели, окрашивающие ее явления сплошною черною краскою. Здесь же, кстати, можно привести и собственные слова Пушкина в одной из его журнальных статей: “Нет убедительности в поношениях и нет истины, где нет любви”»****. Читаю: «Пушкин», прочитываю – Достоевский, читаю: «многие писатели», прочитываю – «русские критики», и удивительны мне, русскому дураку и юроду Ликушину равно и «сестры-мироносицы» от достоевсковедческой «науки», и «братья-черномазы» из этой же эклессии. «Царь бездн» говорит о Достоевском Иустин, «Аваддон» говорит? Господин великих высот русского духа – отвечает Ликушин. Но не всякому дано до этих высот добраться, а и разглядеть их – не всякий сможет.

Что ж, теперь в самую пору поговорить о «социальном» в Православии в его мнимом тожестве с «социалистским». Именно о том, как и чем подменяет бредящий Алёша гомилию Филарета-Паисия. В наше, в последнее время, эта «темка» снова в чести и на знамени пророков «православного социализма», она, кажется, неизбывна в русском сознании. Многие и теперь, и особенно теперь взыскуют социальной справедливости, но, поскольку собственно социумом достичь её не имеют возможности, уповают на «справедливое государство», прямо – на героя, который, став во главе, «придёт и построит», враз и на века. Царь-царевич, король-курулевич, князюшко! Возможно ли такое – не в мечте только, а на самом деле? Возможно – как рецидив вечного вавилонского недостроя. Именно об таком и мечтает во издрёмности своей, будто бы со Христом, русский мальчик Алёша – 130 лет сряду мечтает, мечтает...

А приступлю всё-таки с иного, совсем иного – вроде бы и с самого начала, а и нет, приступлю, дразня читательское любопытство, с ещё более, может быть, феноменального, чем открытый в отце Паисии Филарет. Но – по порядку...

«В третий день брак бысть в Кане Галилейстей, и бе Мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы Его на брак», - прочитывает Филарет Благочестивый и поясняет:

«... Брак бедный и, без сомнения, не великолепный, но столько честный и святой, что Сам Господь благоволил почтить оный Своим присутствием. Во всех делах Спасителя нашего видно безпредельное Его смирение и человеколюбие. Господь славы не возгнушался быть на браке рабов Своих и по любви к ним разделить с ними невинное удовольствие брачного пиршества. <...> Святые супружества, сопровождаемые взаимною, во всю жизнь ненарушимою верностию супругов, благословляются свыше от Господа; благословляются чада их, благословляются домы их, благословляются целые их роды. Но горе тем, которые безсмысленными похотями своими нарушая брачное целомудрие, нарушают святость сего союза, Самим Богом установленного. Рано или поздно они низведут небесный гнев и на себя, и на чад своих, и на потомство свое» [Выделил. - Л.]*****.

И в третий день брак бысть в Кане Галилейстей, - читал отец Паисий, - и бе мати Иисусова ту. Зван же бысть Иисус и ученицы его на брак”» (325-326; 14)******.

«Брак? Что это... брак... - неслось, как вихрь, в уме Алеши, - у ней тоже счастье... поехала на пир... Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа... Это было только “жалкое” слово... Ну... жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу... без них горе было бы слишком тяжело у людей. Ракитин ушел в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих обидах, он будет всегда уходить в переулок... А дорога... дорога-то большая, прямая, светлая, хрустальная, и солнце в конце ее.. А?.. что читают?» [Выделил. - Л.] (326; 14).

Достоевский как нарочно дразнится – хоть бы в этом финальном вопросце: «А?.. что читают?». Сам Достоевский читает гомилии митрополита Филарета, мы, читатели, прочитываем Филарета-Паисия, а в них – Евангелие Христово, благую весть, ту часть её, где о браке, на котором случилось первое Евангельское чудо. Филарет-Паисий проповедуют смирение и человеколюбие Христа, почтившего своим присутствием бедный, но честный и святой брак рабов Своих, и по любви к ним разделившего «с ними невинное удовольствие брачного пиршества». Филарет-Паисий проповедуют Господне благословление святых супружеств: «благословляются чада их, благословляются домы их, благословляются целые их роды». Филарет-Паисий назидают: горе нарушителям святости сих союзов, которым за их безсмысленные похоти уготована кара небесного гнева – и самим, и чадам их, и потомству.

Хоть как-то коррелируются ли с проповедью Филарета-Паисия бредовые полумысли Алёши? Конечно, и ещё как коррелируются – точно Жизнь и кривое зеркало к ней! «Брак? Что это... брак...<...> у ней тоже счастье... поехала на пир... Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа... Это было только “жалкое” слово... Ну... жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу... без них горе было бы слишком тяжело у людей». Движение бредовой мысли идёт по линии: «Небесное (Евангелие) – частное (Грушенька с «жалким словом» о мести с «ножом») – социум (Божий мiр, Алёшей не принимаемый, рассматриваемый из отстранения, свысока: «слишком тяжело у людей»). Бредовый опыт низведения небес на землю начался, процесс пошёл, и он уже неостановим. Если на первых словах («у ней тоже счастье... поехала на пир») прочитывается наивность мальчишки, вышедшего с навязчивым и будто бы завещанным ему Зосимой послушанием «мирить и соединять», с елейным представлением о «Грушенькином счастье» (он вообще ещё толком не понимает, «что это – брак?»), то далее, через обязанность непременно прощать «жалкие слова» о ноже, об убийстве («голые» слова-то, без действия, потому и «жалкие» для убийцы), через суждение о людях «с высшей ноги» («слишком тяжело у людей»), дело скатывается – как бы само собою – на «хрустальную дорогу».

Образ «хрустального дворца», а и все прочие «хрустальности» взяты Достоевским от Чернышевского, из знаменитого «Что делать», от Чернышевского, звавшего русских мальчиков «спасти мир и осуществить истинное царство Христово» и «умереть за них». Удивительно: во всех иных случаях, где у Достоевского встречается эта сатанинская «хрустальность», дамоспода «заведующие» тут же тычут пальчиком в Николая Гавриловича и в город Лондон с его погорелым дворцом, но для «христолика» Алёши, безо всяких объяснений и вежливых каких-нибудь экивоков, делается исключение: «хрустальная» дорога сия как-то особенно, как-то почти божественно хрустальна для избирательно-прихотливых «русских критиков». А ведь это именно та широкая и просторная дорога, что ведёт во ад – через десятки, сотни и тысячи известных в мировой литературе текстов – во ад, прямиком. И здесь, у Достоевского, она ведёт туда же – к подножию Вавилонской башни, чтобы там обвалиться, нырнуть в бездну. Именно эту дорогу твёрдо выбрал Алёша, горько сожалеющий о дружке своём, обиженном «социалисте» Ракитине, ушедшем вдруг с этой дороги «в переулок» – так, видать, скорей и сподручней до мечтаемого столичного каменного дома добираться.

Вот, собственно, и всё с первым комментарием Алёши, с первой частью «гомилии» его, коей подменены отцы и учители Филарет-Паисий. Почти всё. Главное, обещанное феноменальное, оставил на теперь. Вот оно – на глазах, давненько висит:

«Это было только “жалкое” слово... Ну... жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу...»

В своём месте «Убийцы», в главках, где открылось urbi et orbi истинное лицо таинственнейшего из рассказчиков мировой литературы, даны были примеры, на которых со всею очевидностью выявлена недостоверность слов (так и рвётся: показаний) этого персонажа – именно как рассказчика романа «Братья Карамазовы». Вдумчиво ищущим самое время вернуться к тем главкам, освежить в памяти. Напомню, что в главке «Званцы и блудодеи. Prôton pseudos» открыто было, что г-н Рассказчик, вполне проявивший себя на опыте апологии чистоты и истинности верований «своего героя»-клиента-подзащитного. То есть, г-н Рассказчик использовал слова Алёши (будто бы сказанные Зосимой), в защиту Алёши, будто бы верующего и будто бы христианина, а на самом деле еретика и хуже того. Показывалось, что «русские критики», отмечая факт цитаций, частоту их, совершенно не понимают, для чего это делается Достоевским, что означает и какие смыслы скрывает-открывает в себе самый этот его приём; не понимают творческого метода «излюбленного» ими Автора. И то: первая же догадка напрочь сносит возведённое догматиками и возводимое по сей день здание. Первая же догадка со всею неопровержимостью демонстрирует, что без недостоверного г-на Рассказчика был бы невозможен и сам «заговор» Достоевского, и двуроманное целое, «в существенном единстве» его.

И вдруг, здесь, в центре романа, в его апогее, в мнящемся дамосподам «заведующим» «торжестве христоликого героя», накануне его мистического сообщения с «мирами иными» возникает окавыченно жалкое слово того же недостоверного господина! Феноменально, но в «Кане Галилейской», в воспалённо-исступлённом бреду Алёши, в его будто бы прямой речи вдруг и «ни к селу и ни к городу» (по догме) возникает голос г-на Рассказчика, из его описания надрыва, случившегося часом-тремя ранее с Грушенькою: «И вымолвив это “жалкое” слово, Грушенька вдруг не выдержала, не докончила, закрыла лицо руками, бросилась на диван в подушки и зарыдала как малое дитя» [Выделил. - Л.] (321; 14).

Сразу отметая возможные догадки резвых шалунов: равно как интертекстуальности как термина и как приёма, «изобретённых» теоретиком постструктурализма г-жою Ю.Кристевой (плясавшей, в свою очередь, от «того же» Бахтина), в XIX веке не существовало, так же, и даже более (хотя куда уж), невозможно и невероятно для художественного мира Достоевского представить, что его персонаж цитирует рассказчика, повествователя! Это уж изо всех рам и рамок в голый постмодерн, не иначе. Это, если ярче брать, тогда следующее: это как если бы персонаж поэмы Ивана Карамазова Великий инквизитор стал бы цитировать мысли автора сей поэмы, которая, по слову Чорта, «обещает» (83; 15). Но и это «игрушки», потому как жалкое словечко вошло в «мысли» Алёши спустя тринадцать лет после того как мысли-то эти промелькнули, ведь г-н Рассказчик, напомню, комментирует случившуюся с Грушенькою истерику спустя тринадцать лет. Но тогда-то, тринадцать лет тому, в романном действии Алёша никак не мог услышать этих слов!

Отводя (пока и на время) «руку преисподней» (хе), приходится признать, что весь бред «христоликого» героя, вся эта «вавилонско-социалистская» фантасмагория не есть достоверно переданные мысли и чувства Алексея Карамазова, но есть интерпретация этих мыслей и чувств (отчеркну – интимнейших мыслей и чувств, мистических и сакральных) от верующего мало и «либерально», защищающего Алёшу, лгущего ради него г-на Рассказчика. Вся «Кана Галилейская» одним только окавыченным словечком поставляется под огромнейший знак вопроса, вот что!

Усмехаясь: и соделал сию «загогулину» Достоевский умышленно, приоткрывая завесу заговора своего, - срок пришёл. Отчеркну – для поспешающих искать «математического» опровержения: «русские критики» принимают всякое слово романного рассказчика об Алёше не то что за чистую монету, а, фетишистски-идолопоклоннически, за монету навроде динария Кесаря, то есть именно за предмет сакральный и мистический, за откровение «херувима» и «Христа»; слово же из главы «Кана Галилейская» «обожествляется» научоными сектантами в той же степени благоговения, как и слово Евангелия Христова, и даже более того; потому уже так сужу, что, если бы дамоспода взяли себе за труд прочесть гомилии Филарета Благочестивого, сдулся бы развившийся в них пиетет пред вызревающим у них на глазах романным антихристом и бредом его больного воображения. Должен бы сдуться, и давненько уж...

«Се сотвори начаток знамением Иисус в Кане Галилейстей, и яви славу Свою; и вероваша в Него ученицы Его...»

К началу возвращаюсь, к слову Филарета: «Невзирая на то, что Спаситель наш, по безпредельному смирению Своему, благоволил сокрыть славу Своего Божества под покровом человеческой плоти и явился на земле в смиренном образе раба, слава Его и Его безпредельные совершенства в различные времена и различным образом открывались для всех то в необыкновенной силе Евангельской проповеди, то в чудесах и знамениях, начало которым положено было в Кане Галилейской».

Вот: «Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки, и тут же гасли, сменяясь другими, но зато царило в душе что-то целое, твердое, утоляющее, и он сознавал это сам» (325; 14). Ещё и звёздных небес, по памятному, надеюсь, «русскому Вертеру» и по «истинной молитве» великого язычника Гёте не настало, ещё и падения на монастырскую клумбу не совершено, а «царит» уже – «целое» и «твёрдое», царит! Многое до поры сокрыто в этом мальчике – для читателя в первую-то очередь сокрыто, хотя и образ его внешне смиренен, и совершенства его вполне явлены, и проповедь его неминуемо грядёт, почти Евангельская, но именно что почти, без упоминания Христа, Бога «вообще». Но возможно ли такое, пускай даже и догматически «христолико» прочитываемое подобие без чудес и знамений, хоть чем-то, хоть отдалённо, но напоминающих чудеса и знамения, «начало которым положено было в Кане Галилейской»? В одноименной-то главе? Нет, конечно! Хоть какое-то подобие «чудесного» и «знаменательного» должно быть, по определению – должно быть и будет! Иначе... «неполное служебное соответствие».

Вот: «Не для Себя Спаситель наш являл Свою славу и открывал Свои безконечные совершенства <...> но для спасения грешных людей – для возбуждения в них правой и живой веры <...> Первое чудо совершено Спасителем ближайшим образом для Апостолов, которые должны были всюду проповедовать Евангелие Христово и поселять в сердцах человеческих спасительную веру, а посему и сами имели нужду в укреплении веры своей чудесами».

Необходимы, жизненно необходимы «чудеса и знамения» для новоявленного, но пока скрывающегося «спасителя человечества», для его «апостолов», пред которыми он затоскует о неспособности своей совершить чудо воскрешения умершего мальчика!..

И вдруг – трещинка в «христоликом» подобии: «Совершивши первое чудо в бедном городе Галилейском и для бедных людей, Спаситель сим показал, что Он пришел в мир для спасения всех людей без различия и что бедные чрез свое смирение и послушание часто предваряют богатых и ученых в Царствии Божием...»

Неправдоподобно и невозможно это потустороннее потому уже, что здесь и теперь не так, а должно быть так – именно здесь и теперь, и в «настоящем царстве Христовом», от которого г-н Рассказчик так неловко поспешил за Алёшу отречься, «будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных...»

Или так: «У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе твоей, повсеместно» (235; 14).

Подпись: это «жалкое» имя – Ликушин.

 

* Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С. 163.

** Там же. С. 163-164.

*** И.С. Аксаков. Речь о А.С. Пушкине // К.С. Аксаков, И.С. Аксаков. Литературная критика. М., 1982. С. 278.

**** Там же. С. 274.

***** Беседы на Святое Евангелие Митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). М., 1998. С. 160.

****** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

 


(12 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:tapirr
Date:April 3rd, 2010 11:11 am (UTC)
(Link)
Ох... Многабукоф. Половину асилил
[User Picture]
From:likushin
Date:April 3rd, 2010 11:26 am (UTC)
(Link)
Это хорошо. Полмашины кирпича на полдороги - подвиг нашего времени.)
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:April 3rd, 2010 03:15 pm (UTC)
(Link)
*увидеть в нём будущее русской Церкви, её неумирающее, нетленное зерно, её опору и надежду её; ты должен, ты обязан увидеть историческую фигуру просвещённого, мыслящего русского монаха, подлинного инока, который сам, может быть и наверное, не старец и не «великий подвижник», но без руки и веры которого ни скита, ни старца в этом скиту может и не сталось бы и не станется*
Да!
[User Picture]
From:likushin_today
Date:April 3rd, 2010 03:39 pm (UTC)
(Link)
Спасибо, Вы главное в этом моём многобукффии увидели. Как раз, кстати, то, о чём Соловьёв оставил воспоминание, а Вы мне об этом воспоминании напомнили недавно. Но: главку эту работал в январе и теперь не ретушировал.
:)
[User Picture]
From:u_chitelka
Date:April 4th, 2010 02:37 pm (UTC)
(Link)
Христос Воскресе!
С Праздником!
Простите, что в Праздник мне вздумалось Вам написать - и, по-видимому, множество букв использовать для этого - что Ваше их множество я осилить, кажется, не способна...
Читая кого-то в течение нескольких месяцев, начинаешь к читаемому испытывать привязанность - хотя, рационально рассуждая, это, по всей видимости, неправильно - в виртуальном интернетском мире... я к Вам тем более начала питать некоторое дружеское расположение, что Вы один из очень немногих, кто как-то реагировал на мои попытки что-то написать.
Но Вы меня запутали совершенно...
Простите, я не способна на полноценный анализ Ваших текстов, с перечитыванием давних и цитатами, пишу о своих общих впечатлениях, которые вполне могут быть неверными.
Но начинает мне казаться в какой-то момент, что Вы странным образом используете характеристику Алёши как человека грешного - для доказательства того факта, что именно он убил своего отца, а в другой момент - используете факт совершёного им убийства для доказательства его греховности.
Вы когда-то - уже, возможно, несколько месяцев прошло - разбирали душевные "движения", состояния Алёши - и вполне тем доказывали, что он - человек грешный, страстный (подразумевая не склонность к сильным чувствам, а тот список страстей, который предлагают новоначальным как пособие для исповеди), а вовсе не "христоликий", и это было очень интересным "медленным чтением" - совместно с умным человеком совершаемым...
Теперь же Вы утверждаете, что всё, что в этом романе написано - следует приписывать сконструированному Достоевским "недостоверному" рассказчику, что не следует - в данном случае - этак условно не удивляться проявляемому рассказчиком авторскому всеведенью - и, главное, не следует верить тому о героях, что о них прямо утверждается в тексте...
Вот этого мой мозг уже вместить не способен (для характеристики его -мозга моего - можно анекдот вспомнить "6 пуль в голову, но мозг не задет").
Как же тогда воспринимать всё - а может, если все описания рассказчиком нехороших душевных движений персонажа - недостоверны - то он на самом деле вовсе самый что ни на есть добрый и хороший христианин? Я именно не могу логику вместить, то, что Алёша - добрым христианином не является - меня не смущает, "христоликость" для героя романа Достоевского мне не кажется нормальным качеством, да и в качестве "любимого героя" Алёша мною всегда почему-то воспринимался наравне с другими своими братьями...
Конечно, остаётся его текст о старце Зосиме, где он переврал многое, но это как раз вполне реалистично...
Если почитать блог Вашего фрэнда О.Киприана - обнаруживается, что девять десятых очень образованных и много думающих на богословские темы христиан - очень многое переврали, так чего же от недоучки Алёши ожидать...
Но ведь это, надеюсь, не означает, что кто-нибудь из этих богословов кого-нибудь ...того...
Да ведь тогда и рассказу о других героях тоже нельзя доверять? Да как же тогда вообще этот роман читать - с постоянной мыслью, что всё, в нём написанное - недостоверно?
[User Picture]
From:likushin_today
Date:April 4th, 2010 03:26 pm (UTC)
(Link)
Воистину воскрес. И Вас с праздником великим.
Выставленные Вами вопросы требуют ответа развёрнутого, на бегу и с кондачка было бы глупостью. Дайте время - немного, а? )
[User Picture]
From:u_chitelka
Date:April 4th, 2010 06:55 pm (UTC)
(Link)
Жду, но вполне терпеливо...не торопитесь.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 5th, 2010 08:24 am (UTC)
(Link)
Благодарствуйте, ни-ни, не стану спешить и торопиться. )
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 5th, 2010 08:23 am (UTC)

"Достоевский был врагом..."

(Link)
Здрасьте, Сергей. Давненько. Христос воскрес.
Начну отвечать с концовки Вашего письма.
Если так смотреть, как Вы взглянули на Зосиму и на "плоды его жизнедеятельности", то самым "подозрительным" в христианстве окажется Христос, прости, Господи. По предлагаемой Вами логике, "слова и поучения бессильны" не то что в литературном персонаже, последнем старце русского монастыря (заметьте - на всю Россию последнем), но и в самом Боге. Ведь, по этой же, Вами предлагаемой логике, "разве научили эти речи чему-то" Иуду? А тысячи иудеев, вопивших: "Распни его!" - разве научили?
У Вас подмена понятий происходит, как мне кажется. Например, "улучшать людей" Вы говорите, труд напрасный. А кто их улучшает-то?..
Возможно, романный город и назван Скотопригоньевском, что улучшением породы людей, точно скота, как раз при жизни Достоевского впервые начали заниматься "на научной основе". Но: Христианство и Достоевский к этому касательства не имели и не имеют и не будут иметь, надеюсь.
"Достоевский был врагом моралистов и строителей земного рая", - утверждаете Вы.
Сложнейший вопрос, масштаба и глубины неимоверной. Убеждён: не столь всё прямолинейно и однозначно, как у Вас выходит. Давайте попробуем разобраться с этим делом (оно, может быть, это дело, всей жизни стоит - и моей и Вашей, порознь и вместе взятых) в сообществе "Хилиазм", которое мы с Поэтом Оддионом затеяли, а и никак не разведём пары в паровозном тендере.
Присоединяйтесь к сообществу, поставьте этот вопрос там, прямо так и поставьте: был ли Достоевский врагом моралистов и строителей земного рая, или не был, отвечайте, мол, и не лгите, так вашу растудыть растак! )
Здесь же, мне кажется, важно чтобы Вы научились разъединять вину и грех: вину пред людьми и осознание своего греха пред Богом, как в случае с Раскольниковым, который Вы приводите. Почему это важно? Да потому что это одна из великих и величайших недотыкомок, на Достоевском вдруг возникших: все за всех виноваты, или все за всех грешны? Грешны пред Богом или виноваты пред людьми?
Вот Раскольников виноват пред убитыми им людьми, это он сознаёт, виноват пред собой, что из "вшей" в "наполеоны" дерзнул, потщился. Но пред каторжными своими сотоварищами он не сознаёт вины, в Бога он не верует и греха не принимает в себе: коли в нём Бога нет, так откуда греху взяться?
99.9% всех судящих о Достоевском на этом вопросе плывут, и это ясно: их так учили, это вбито в головы насмерть. Но Ликушин-то Вам о другом и другое говорит. Разве нет?..
Не надо из Достоевского "БДСМ" делать на том, что, якобы, "русский народ любит и ищет страдания", и потому персонаж непременно отправлен на каторгу. Да не в этом христианство-то! И Достоевский не в этом.
....
[User Picture]
From:likushin
Date:April 5th, 2010 08:23 am (UTC)

Re: "Достоевский был врагом..."

(Link)
...
Вы пишете: "всё у него сводится к тому, что нужно не справедливость искать, а..."
Не в этой сетке координат дилемма-то ставится. Коли уж человек сам себя довёл до зверского облика, до сладострастного насекомого, до подлеца, до чудовища, то вернуться-то к человеческому облику, к подобию Божию не просто так раз-два, и в святых "русских иноках" 19-ти лет от роду (к слову про 19 лет пришлось), "скорым подвигом". Помучиться придётся - "назад", к себе и к Богу из дерьмеца-то этого, густо замешанного, выкарабкиваясь!
Разве не было у иудеев выбора: кого отпустить в жизнь земную - Христа или Варавву? Разве у каждого человека нет на одном плече ангела, на другом - чорта? Разве не свободен человек в выборе своём - пред собою и Богом?
Если хотите, то, по-моему, к этому "всё сводится" у Достоевского.
....
"Достоевский не хотел его изображать фанатиком, эпилептиком, дураком, недоучкой или злодеем, Алексей был юноша..." (далее по Вашему тексту).
Но!
Достоевский не ради того, чтоб позабавить читателя, "наградил" Алёшу наследственной эпилепсией - от матери-кликуши, показал его в припадке. Достоевский дал Алёшу гимназистом-недоучкой не просто так. Достоевский показал Алёшу злодеем (что как не злодейство - убийство отца?). Достоевский вывел, как русский мальчик, юноша "честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее" становится подлецом, утаивая своё злодейство и губя тем самым своих братьев.
Алёша, конечно же, не дурак и не фантатик, в том смысле, в каком дурак и фанатик старый слуга Григорий, но! Алёша куда больший фанатик в устремлении к "звёздной" вере своей, куда больший дурак в совершении злодейства (см. реплику Ракитина у Мити в остроге), в подлом его утаивании и проч. Достоевский показывает, как такой одарённый чуть не всем (один изъян - он из "случайного семейства") юноша с каждым шажком своим всё дальше отходит от Бога и запутывается в тенетах сатаниной лжи и мерзости. И всё - в "поиске правды", даже, быть может, "истины".
......
Вот, собственно, в чём состоит (ин конкрето) "медвежья услуга" Ликушина Достоевскому и его Читателю, в том числе и в первую голову - Вам, Сергей.
Давайте дальше разбираться в Достоевском (приглашаю и рад, дико рад Вашему неостывающему интересу), в себе, в жизни и проч.
И Вас зову, и всех кому это НУЖНО - в сердце, в душе, в уме, в жизни. ВСЕХ.
Бест регардс Вам, от "медвежатника" Ликушина. :)
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin_today
Date:April 5th, 2010 09:42 am (UTC)

Re: "Достоевский был врагом..."

(Link)
Главное - не торопиться, Сообщник! )
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin_today
Date:April 5th, 2010 10:59 am (UTC)

Re: "Достоевский был врагом..."

(Link)
Конечно, читал. В зачине одной из главок "Убийцы", недавних, помянул двух наиболее, на мой взгляд, близких к Достоевскому русских православных философов - Розанова и Шестова. Последнего, имея в виду прежде всего, эту его работу.

> Go to Top
LiveJournal.com