?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 13th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:56 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

2. Пред-Канье: Злая собака или сущая жидовка? V.

 

Учеников и вкривь и вкось

Вожу я за нос на авось -

И вижу всё ж, что не дано нам знанья.

Изныла грудь от жгучего страданья!

Гёте. Фауст

... с хвостом которые люди,

благороднее бесхвостых стерьвь.

А.Ремизов. Бова-королевич

 

Вышел из неба человек видом, без крыльев, корон и мечей, набряк во взоре, занял окоёмы – текущий, ставший и недосягаемый, шагнул в нутрь и в глубже, взвившись обернулся, переворошил всё и пережог, оставил подрагивать жолтый листок на робком черенке к несбываемому посреди иссякшего мозга – будто животрепещущий желток дрязгнувшего первояйца. В плечо толкнули, сзади, как мальчика – мягко, властно: беги, целуй руку, ступай да не медли.

Глаза поднял – Достоевский. Где я, кто я, зачем?!..

Розанов и Шестов – первая серьёзная неудача Достоевского. Один выписанный Достоевским Розанов мог спасти русский мир, а не спас – ерундой заболтался; православнейший Лейба Шестов – рассыпался из стекла-хрусталя духа в песок чужемыслия. Нет ничего в России важней и насущней песочной ерунды, куличиков, палехски игрушечных пирамидок, потому приходят одинаково разные в иссохлости своей искоз-долинины и невидимо, за оборотной стороной русского взгляда протениваются, заступают в мозг, и на тебе – набивным каблуком по сердцу: кергуду рахиль, жалко тебе мёртвого твоего, швайне кацап?

Как это – у Блока:

Так вонзай же, мой ангел вчерашний,

В сердце острый французский каблук.

Страшное осталось: человекоспасаем ли русский мир?

 

Иная овца хуже барана, за ней и ходить – грех: не заметишь, как у самого рогá с копытами отрастут, пасть ощерится, клык взойдёт.

Комментарий: «Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся. И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяносто девяти не заблудившихся» (Мф. 18, 12-13). «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные; по плодам их узнáете их» (Мф. 7, 15-16).

Максимилиан Волошин: «Несомненно, что “Братья Карамазовы” есть трагедия, облеченная в форму романа»*.

Владимир Набоков: «Роман “Братья Карамазовы” всегда казался мне невероятно разросшейся пьесой...»**

Исполнитель роли Мити, Л.М. Леонидов: «Играть Достоевского нельзя, его можно прострадать, промучиться на сцене. Нельзя в Достоевском работать над ролью, можно быть одержимым ролью. Он тебя захватывает целиком, железными тисками, и не выпускает; переживать Достоевского на сцене – это значит сидеть на стуле, утыканном острыми концами; жить Достоевским – это значит быть в крови»***.

«Злая собака, или сущая жидовка». Пиеса в 5-ти действиях, с эпилогом. Авторы: Ф.М. Достоевский, О.С. Ликушин.

Действующие лица: Те же и Феня (см. предыдущие главки «Убийцы»).

Место действия: уездный городок Скотопригоньевск, дом купчихи Морозовой, флигель, квартира Светловой.

Время действия: вечер 31 августа 186... года.

Действие Пятое, крайнее.

Ликушин, невидимо мiру смеясь на адриатически золотистый свет с колосников:

- Гёте, Йоган-Вольфганг, руководя театром в Веймаре, во время постановок крепко-накрепко запрещал зрителям выражать свои эмоции, то есть велел сидеть смирно и молчком, а при случае запросто мог вскочить и гаркнуть на всю залу: «Не сметь смеяться!» Особо эмоциональным натурам, например, студентам из Иенского университета, мэтр грозил дежурными гусарами: йо-хохохлики, цугундер!

Ракитин, «с наглым смехом» и механически дёрганно повторяясь на оборванном: « - Вот адвокат появился! Да ты влюбился в нее, что ли? Аграфена Александровна, ведь постник-то наш и впрямь в тебя влюбился, победила!» [Выделил. - Л.] (322; 14)****.

Ликушин, воспаряя над сценой, купаясь в золотом дожде:

- Мёртвая любовь «Кроткой», «Сна смешного человека», «Идиота»... Алёша черновиков был назван «Идиотом». Мёртвая вера мёртвой «церкви атеистов» – «церкви антихриста». Теперь она раскроется вполне. Победа!.. Но вот ещё: «адвокат появился». Не к вам ли, милостивый государь мой, г-н Рассказчик?

Г-н Рассказчик, механически-бесстрастно, мертво, недвижно:

- «Грушенька подняла с подушки голову и поглядела на Алешу с умиленною улыбкой, засиявшею на ее как-то вдруг распухшем от сейчашних слез лице» (322; 14).

Грушенька, обращаясь к Алёше, маня его с радостною улыбкой: « - Оставь ты его, Алеша, херувим ты мой, видишь он какой, нашел кому говорить. Я, Михаил Осипович, <...> хотела было у тебя прощения попросить за то, что обругала тебя, да теперь опять не хочу. Алеша, поди ко мне, сядь сюда, <...> вот так, вот садись сюда, скажи ты мне: люблю я того или нет? Обидчика-то моего, люблю или нет? Лежала я до вас здесь в темноте, всё допрашивала сердце: люблю я того или нет? Разреши ты меня, Алеша, время пришло; что положишь, так и будет. Простить мне его или нет?» [Выделил. - Л.] (322; 14).

Алёша, ответно улыбаясь: « - Да ведь уж простила» (322; 14).

Грушенька, «вдумчиво»: « - А и впрямь простила <...>. Экое ведь подлое сердце! За подлое сердце мое!» (322; 14).

Г-н Рассказчик, всё так же механически-бесстрастно, но как бы и на вздроге, вдруг, точно пустили мёртвую машину, и пустили без должной подготовки, не по регламенту: - «... схватила она вдруг со стола бокал, разом выпила, подняла его и с размаха бросила на пол. Бокал разбился и зазвенел. Какая-то жестокая черточка мелькнула в ее улыбке» [Выделил. - Л.] (322; 14).

Грушенька, грозно проговаривая, опустив глаза в землю, как будто одна сама с собой говорит: « - А ведь, может, еще и не простила, <...> Может, еще только собирается сердце простить. Поборюсь еще с сердцем-то. Я, видишь, Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила... Я, может, только обиду мою и полюбила, а не его вовсе!» [Выделил. - Л.] (322; 14).

Ракитин, шипя: « - Ну не хотел бы я быть в его коже!» (322; 14).

Грушенька, злобно-ядовито: « - И не будешь, Ракитка, никогда в его коже не будешь. Ты мне башмаки будешь шить, Ракитка, вот я тебя на какое дело употреблю, а такой, как я, тебе никогда не видать... Да и ему, может, не увидать...» (322; 14).

Ликушин, выныривая из крутого пике, с интересом:

- Tu vois, dit-elle, je suis Dieu – видишь, - сказала она по-французски, - я, то есть она – Бог. Веришь, а, Читатель? Клеопатра! Мессалина! Рабов ей, чтоб булавки им в груди втыкать! А то ещё так: «мышь в действии». Да, да, именно – мышь в действии, деятельнейшее существо. Про тигров с разнесчастно злыми собачками мы слыхали, про «проглочу и смеяться буду» тоже, а теперь, пожалуйте – эпиграфом: «Пусть это и усиленно сознающая мышь, но все-таки мышь, а тут человек, а следственно...» (104; 5). «Записки из подполья», давнее и долгое в Достоевском...

«Положим, например, она тоже обижена (а она почти всегда бывает обижена) и тоже желает отомстить. <...> Гадкое, низкое желаньице воздать обидчику тем же злом, может, еще и гаже скребется в ней <...>. Доходит наконец до самого дела, до самого акта отмщения. Несчастная мышь кроме одной первоначальной гадости успела уже нагородить кругом себя, в виде вопросов и сомнений, столько других гадостей; к одному вопросу подвела столько неразрешенных вопросов, что поневоле кругом нее набирается какая-то роковая бурда, какая-то вонючая грязь, состоящая из ее сомнений, волнений и, наконец, из плевков, сыплющихся на нее от непосредственных деятелей, предстоящих торжественно кругом в виде судей и диктаторов и хохочущих над нею во всю здоровую глотку. Разумеется, ей остается махнуть на всё своей лапкой и с улыбкой напускного презренья, которому и сама она не верит, постыдно проскользнуть в свою щелочку. Там, в своем мерзком, вонючем подполье, наша обиженная, прибитая и осмеянная мышь немедленно погружается в холодную, ядовитую и, главное, вековечную злость. <...> Пожалуй, и мстить начнет, но как-нибудь урывками, мелочами, из-за печки, инкогнито, не веря ни своему праву мстить, ни успеху своего мщения и зная наперед, что от всех своих попыток отомстить сама выстрадает во сто раз больше того, кому мстит, а тот, пожалуй, и не почешется. <...> Но именно вот в этом холодном, омерзительном полуотчаянии, полувере, в этом сознательном погребении самого себя заживо с горя <...> и заключается сок того странного наслаждения, о котором я говорил. Оно до того тонкое, до того иногда не поддающееся сознанью, что чуть-чуть ограниченные люди или даже просто люди с крепкими нервами не поймут в нем ни единой черты» (104-105; 14).

Мышиная тигрособака, нет – тигровая собакомышь! Бестиарий. Звериное ли имя – Грушенька?

Грушенька, то зло смеясь, то со слезою: « - Может, выйду к нему и скажу: “Видал ты меня такую аль нет еще?” Ведь он меня семнадцатилетнюю, тоненькую, чахоточную плаксу оставил. Да подсяду к нему, да обольщу, да разожгу его: “Видал ты, какова я теперь, скажу, ну так и оставайся при том, милостивый государь, по усам текло, а в рот не попало!” – вот ведь к чему, может, этот наряд, Ракитка, <...>. Неистовая я, Алеша, яростная. Сорву я мой наряд, изувечу я себя, мою красоту, обожгу себе лицо и разрежу ножом, пойду милостыню просить. Захочу, и не пойду я теперь никуда и ни к кому, захочу – завтра же отошлю Кузьме всё, что он мне подарил, и все деньги его, а сама на всю жизнь работницей поденной пойду!.. Думаешь, не сделаю я того, Ракитка, не посмею сделать? Сделаю, сделаю, сейчас могу сделать...» [Выделил. - Л.] (322-323; 14).

Г-н Рассказчик, зажив механической жизнью, как на шарнире, громко: - «Последние слова она истерически прокричала, но не выдержала опять, закрыла руками лицо, бросилась в подушку и опять затряслась от рыданий» (323; 14).

Ликушин, подлетает к дивану, где рыдает Грушенька, всматривается:

- Да верно ли что это Аграфена Александровна-то! Уж не Барашкова ли Настасья Филипповна? Как это – в «Идиоте»: «И за что я моих пять лет в этой злобе потеряла!» (137; 8); «На улицу пойду, <...> там мне и место, а не то в прачки!» (148; 8). Похоже! Но и в бестиарии полнейшее разнообразие настаёт: не тигровая уже собакомышь, но мышетигровая собакобарашка! Гм... Я к чему веду-то: происходящее в «Братьях Карамазовых» есть отражение и развитие ситуации «Идиота»; это как бы частный случай, расширившийся до границ ойкумены, человечьего мiра, схватывающий мiр слабой человеческой попыткой спасения его (читай – бунта) и приводящий к катастрофе и гибели. Равно как и Мышкин, «Князь-Идиот» черновиков, обещает Барашковой: «За вами нужно много ходить, Настасья Филипповна. Я буду ходить за вами» (142; 8); так и Алёша, «Идиот» черновиков, примеряя на себя маску Зосимы, выходит в мiр со «спасительной» миссией и с объявлением: «мой старец сказал один раз: за людьми сплошь надо как за детьми ходить, а за иными как за больными в больницах» (197; 14). Равно как и «спасающие» трепыхания Мышкина оканчиваются гибелью для Барашковой, каторгой для Рогожина, авантюрным падением для Аглаи и окончательным безумием для самого князя, так и поход «князя» Алёши оказывается катастрофически губительным для мiра, начиная с ближайших к нему и кровно близких людей: гибнет отец, один брат обрекается каторге, другой безумию, третий петле... Обречена ли, подобно Настасье Филипповне Грушенька, отправится ли она под венец с «Идиотом»-Алёшей и погибнет ли в конце концов?.. Вполне вероятно, хотя и, в известном смысле, гадательно. Однако же, думаю, что вероятия тут куда больше...

Тут другая имеется любопытность. Известно, Достоевский гордился тем, что первым открыл русского «подпольного человека», эту «мышь в действии». Очевидно, что «подпольный человек» розлит по всему миру Достоевского, что он представляет собою едва ли не сердце и основу всей «достоевщины». Очевидно, что и Барашкова, и Светлова – те же подпольные люди, «сёстры» первого «подпольного» сидельца, сознательно погребшие сами себя заживо – в своём горе, в своей тщедушной попытке мщения, в омерзительном полуотчаянии-полувере и странно наслаждающиеся этою своею мукою: «роковáя бурда»! Вот, Барашкова, продаваемая за 75 тысяч замуж за Ганю Иволгина, спрашивает Мышкина: «Скажите мне, как вы думаете: выходить мне замуж иль нет? Как скажете, так и сделаю». Князь отвечает: «нет, не выходить». Барашкова – Гане: «... вы слышали, как решил князь? Ну, так в том и мой ответ; и пусть это дело кончено раз навсегда!» (130; 8). А вот Светлова ласково пытает «князя» Алёшу: «скажи ты мне: люблю я того или нет? Обидчика-то моего, люблю или нет? <...> Разреши ты меня, Алеша, время пришло; что положишь, так и будет. Простить мне его или нет?» [Выделил. - Л.] (322; 14). Алёша отвечает: «Да ведь уж простила». Вопрос, по сути, один и тот же, ситуации до известного предела схожие, ответы рознятся!

И вот тут-то и начинается собственно любопытность, повторю: «... схватила она вдруг со стола бокал, разом выпила, подняла его и с размаха бросила на пол. Бокал разбился и зазвенел. Какая-то жестокая черточка мелькнула в ее улыбке». Поглядела долго на осколки, говорит: «А ведь, может, еще и не простила, <...> Может, еще только собирается сердце простить. Поборюсь еще с сердцем-то. Я, видишь, Алеша, слезы мои пятилетние страх полюбила... Я, может, только обиду мою и полюбила, а не его вовсе

Дважды попытавшийся послужить «разносчиком любви» по мiру Алёша (неудавшаяся попытка всучить подаяние штабс-капитану Снегирёву, юродиво театральная сценка «любовного» соединения Верховцевой и брата Ивана), похоже, свято уверовал в себя и свою «младостарческую» миссию (Lise: «Такой молодой и уж знает, что в душе»), принялся снова «мирить и соединять», теперь уже Грушеньку и её обидчика. В случае со Снегирёвым, несмотря на фиаско с первым подступом, решение было найдено: «Его, главное, надо теперь убедить в том, что он со всеми нами на равной ноге, несмотря на то, что он у нас деньги берет <...> и не только на равной, но даже на высшей ноге» (197; 14). Упоённо обманывая себя, Алёша намеревается обмануть слабенького, но капризного Снегирёва. Действуя «прелестно, как ангел» пред Иваном и Верховцевой, лепеча им об их любви и о том, что брат Дмитрий, явившись по зову Алёши, вдруг «соединит руки» любящих, он завирается в глупость и начинает винить Ивана, отказывающегося принять услуги наивного сводника: «Иван говорил злобно, нехорошо. Несправедливо и злобно» (176; 14). А что: Ивана можно судить-презирать, Снегирёва можно судить-презирать, Ракитина можно – у них ведь не было «сокровища»! Самого Алёшу – нельзя. Они все почему-то, из испорченности, верно, своей, капризничают, но ничего, их можно взять обманом, хотя бы кого-то из них, была бы власть! Или – деньги. А лучше и то и другое вместе. Вот с Грушенькой, пожалуй, сложней: она сама при деньгах и «властвует». Но и в ней имеется слабина – она покупается любовью, за которую сама и платит! Как это – у Инквизитора: «нам дороги и слабые». Грушенька теперь тоже принимается капризничать? Ничего! Известно: «Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными» (231; 14).

И вообще, с Грушенькой совсем, совсем иная история. Грушенька рада сама подчинить себя «любовно воззвавшему» к ней Алёше – хотя бы на одну только минутку, на одну только ночь, и тогда он, Алёша «душеведец» и «человеколюбец», научит Грушеньку, слабенького человечка, «что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепьянной клавиши или органного штифтика» [Выделил. - Л.] (112; 5). И однако...

Ракитин, вставая с места: « - Пора, <...> поздно, в монастырь не пропустят».

Грушенька, вскочив, восклицает в горестном изумлении : « - Да неужто ж ты уходить, Алеша, хочешь! <...> да что ж ты надо мной теперь делаешь: всю воззвал, истерзал, и опять теперь эта ночь, опять мне одной оставаться!» [Выделил. - Л.].

Ракитин, язвительно: « - Не ночевать же ему у тебя? А коли хочет – пусть! Я и один уйду!».

Грушенька, яростно: « - Молчи, злая душа, <...> никогда ты мне таких слов не говорил, какие он мне пришел сказать. <...> он мне такое сказал, сердцу сказалось, сердце он мне перевернул... Пожалел он меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, не приходил прежде <...> [Падает вдруг пред Алёшею на колени, как бы в исступлении. - Л.] Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придет и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!..»

Алёша, умиленно улыбаясь, нагнувшись к ней и нежно взяв ее за руки: « - Что я тебе такого сделал? <...> луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только!..» [Выделил. - Л.] (323; 14).

Г-н Рассказчик, механическим движением утирая масляную слезу:

- «И, проговорив, сам заплакал. В эту минуту в сенях вдруг раздался шум, кто-то вошел в переднюю; Грушенька вскочила как бы в страшном испуге. В комнату с шумом и криком вбежала Феня» (323; 14).

Феня, весело и запыхавшись, восклицая: « - Барыня, голубушка, барыня, эстафет прискакал! <...> Письмо, барыня, вот письмо!» (323; 14).

Грушенька, выхватив и прочитав записочку в несколько строк: « - Кликнул <...> свистнул! Ползи, собачонка! <...> Еду! <...> Пять моих лет! Прощайте! Прощай, Алеша, решена судьба... Ступайте, ступайте, ступайте от меня теперь все, чтоб я уже вас не видала! Полетела Грушенька в новую жизнь... Не поминай меня лихом и ты, Ракитка. Может, на смерть иду! Ух! Словно пьяная!» [Выделил. - Л.] (323-324; 14).

(Грушенька убегает, за нею Феня.)

Ракитин, ворча: « - Ну, ей теперь не до нас! <...> Идем, а то, пожалуй, опять этот бабий крик пойдет, надоели уж мне эти слезные крики...» (324; 14).

Г-н Рассказчик, машинально-дробно: - «Алеша дал себя машинально вывести. <...> Но только что сошли Алеша и Ракитин с крыльца, как вдруг отворилось окно из спальни Грушеньки...» (324; 14).

Грушенька, звонким голосом при начале, окончив на рыдании: « - Алешечка, поклонись своему братцу Митеньке, да скажи ему, чтоб не поминал меня, злодейку свою, лихом. Да передай ему тоже моими словами: “Подлецу досталась Грушенька, а не тебе, благородному!” Да прибавь ему тоже, что любила его Грушенька один часок времени, только один часок всего и любила – так чтобы он этот часок всю жизнь свою отселева помнил, так, дескать, Грушенька на всю жизнь тебе заказала!..» [Выделил. - Л.] (324; 14).

Ракитин, смеясь: « - ... зарезала братца Митеньку, да еще велит на всю жизнь свою помнить. Экое плотоядие! <...> Что ж, обратил грешницу? <...> Блудницу на путь истины обратил? Семь бесов изгнал, а? Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились! <...> Это ты теперь за двадцать пять рублей меня давешних “презираешь”? Продал, дескать, истинного друга. Да ведь ты не Христос, а я не Иуда. <...> [Начинает вопить. - Л.] Да черт вас дери всех и каждого! <...> и зачем я, черт, с тобою связался! Знать я тебя не хочу больше отселева. Пошел один, вон твоя дорога!» [Выделил. - Л.] (324-325; 14).

Г-н Рассказчик, механически скрежеща, затухая: - «И он круто повернул в другую улицу, оставив Алешу одного во мраке. Алеша вышел из города и пошел полем к монастырю» [Выделил. - Л.] (325; 14).

Ликушин, долго глядит во след Алёше, одинокому, уходящему во мрак:

- Вот и вся пиеска о вечере накануне случившейся, да не там и не с тем и не с другим, а вовсе с третьим вполне целомудренной, но всё же трагически «египетской» ночи. «Шекспира на Достоевском» из Ликушина не вышло: оставлен при себе лицедейничать, а и не по сеньке шапка, однако под занавес надо хоть что-нибудь как бы умное проговорить. Оставляя содержательности объявленному-обещанному в навершие пиески «Эпилогу» (бýди, бýди!), наболтаю здесь всего-то песочной какой-нибудь ерунды, куличиков, по русской традиции, налеплю – горку, а ты поди сдвинь её, Читатель, попробуй. Вот, Достоевский бросил в черновиках: «Фантастичность чёрта. Фантастичность машины» (237; 25). С фантастичностью непостижимой для Ликушинского сознания машины читающий мiр на протяжении 130 лет фантастически верует в фантастическую ложь фантастически недостоверного г-на Рассказчика о том, что «оглохший» при конце главы «Луковка» юный «чудотворец», услыхав от Ракитина весть об отъезде брата Ивана, вдруг и мельком почему то вспомнил о брате Дмитрии, о «деле спешном», о «долге» своём, о «страшной обязанности», чтобы... «это воспоминание не произвело на него никакого впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось». Но это не вся ложь, а только вершок с неё. Полная-то ложь в том заключается, что весь вечер, проведённый Алёшею на квартире у г-жи Светловой, весь случившийся разговор – сумбурный и непростой для читательского восприятия – при всякой оказии сворачивается (Автором) к брату Дмитрию, именем Мити пестрит вся «Луковка», к окончанию вечера Алёша прямо отсылается Светловой к Мите с поклоном и словечком «на всю жизнь». Указывается и место (и без того Алёше известное) – читателю указывается – где Митя в данный час должен и может сидеть и сторожить и где его искать надо: «у Федора Павловича на задах в саду». «В темноте»! И не ёкнуло ничто в Алёше, не шевельнулось, а фантастический механизм по имени г-н Рассказчик режет: «Алеша вышел из города и пошел полем к монастырю». Всё! «Мраком» покрывает г-н Рассказчик внезапное, но и закономерно образовавшееся одиночество Алёши в этот вечер накануне «трагической и темной кончины» помещика нашего уезда Фёдора Павловича Карамазова, старого сластолюбца и «претендента» на честь (сомнительную) и руку (ещё более сомнительную) Аграфены Александровны Светловой.

Фантастика! Полагаю, что «темнота» всё-таки посветлее «мрака» будет.

Конец Пятого действия.

Читатель, тебе mersi – ьукыш (игра «в клаву», айтличныйц перьевотт!) от мосье d'Ушилкина (первооснова самоисказительства – фамилиё und Пушкинский расхожий ляп: «Душú прекрасные порывы!..»), и адье до Эпилога – не «Убийцы», а пока и всего-то – немудрящей пиески и «Пред-Канья». Отсчёт дней пошёл!..

 

* М.Волошин. Лики творчества. Л. 1988. С. 365.

** В.Набоков. Лекции по русской литературе. М., 1996. С. 183.

*** Достоевский и театр. Л., 1983. С. 14.

**** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

 


(2 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:di_versija
Date:March 20th, 2010 06:58 pm (UTC)
(Link)
и Вам - спасибо!
все одиноки, все в темноте - и все ищут
я об героях Достоевского, конечно;)
[User Picture]
From:likushin
Date:March 31st, 2010 02:41 pm (UTC)
(Link)
Я бы героями не ограничивался. :)

> Go to Top
LiveJournal.com