likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

ФормУлЯр

О, знал бы я, что так бывает…
Б.Пастернак
Фильм «Формула любви» (по повести Алексея Толстого «Граф Калиостро», 1921 год), где, конечно же, о красоте и о любви, об истинном и воображаемом, кажущемся:
Фрагмент беседы, участников которой, думается, нет нужды представлять, потому они ведь точно живые стоят пред мысленным взором (как выражались во время оно):
« - Обо мне придумано столько небылиц, что я устаю их опровергать. Между тем биография моя проста и обычна. Родился я в Месопотамии, две тысячи сто двадцать пять лет тому назад. Вас, вероятно, изумляет столь древняя дата моего рождения?
- Нет, не изумляет. У нас писарь в уезде был, в пачпортах год рождения одной только циферкой обозначал. Чернила, шельмец, вишь, экономил. Потом дело прояснилось, его в острог, а пачпорта переделывать уж не стали. Документ всё-таки. Ефимцев, купец, третьего года рождения записан от Рождества Христова, Куликов – второго… Кутякин – первого.
- Да, много их тут, долгожителей…»
***
Иным, уверен, удивительным покажется, однако уездный писарь, экономивший (наверное) на чернилах копеечку, фигура вполне «историческая», равно, впрочем, и «долгожители» с ним; они – реальность русской истории, а с нею и истории литературы. Факт объективного порядка, а при факте – имена известнейшие: Пушкин, Гоголь и… Иван Петрович Липранди – офицер, историк, сыщик, «ренегат» при полицейской, Видоковой шапке, всепризнанный прообраз одного из персонажей в «Повестях» авторства «покойного» Ивана Петровича Белкина, уверен, «тайно» присутствующий и в другом Белкинском сочинении – «Истории села Горюхина/Горохина». Пушкин, Гоголь и Липранди – полная шкатулка секретов, иные из которых по сей день так и пребывают под грифом «секретно». О чём я? Дело в том, что из начала, т.е. по легендарному дарению Пушкина Гоголю «сюжета» поэмы «Мёртвые души», основу аферы «Наполеона» Чичикова составляло именно «долгожительство» крестьян в Новороссии. Суть, вкратце, в том, что тамошние помещики-пройдохи, принимая у себя беглых из центральных губерний крестьян, легализовали их через «пачпорты» крестьян-покойников, коих и отпевали и хоронили, а в ревижских сказках убыли не указывали. Помер, скажем, мужик Федот, дожив до отмеренных своих, скажем, шести десятков, глядишь – и далее живёт – и седьмой десяток, и восьмой… Федот, а не тот: всё крепкий, точно сорокалетний, едва ли не месопотамский маг и чародей. Чуть не столетние юбилеи случались! И все были довольны: помещики малолюдной Новороссии, с ними обретшие «вторую жизнь» беглые, да и мертвецы, вроде как, не роптали.  Хозяева прежние беглецов в Русском нечерноземье полицейским иском, конечно, искали, а всё зря. Этим, точно – убыток, но... Реальная афера имела место быть, и была открыта, и писари, вероятно, были наказаны, и не одни, сдаётся мне, писари, и обо всём этом Пушкину рассказал в одесско-кишинёвскую службу последнего г-н Липранди, а уж как распорядился даровым Гоголь, все, наверное, знают, впрочем как знают и о том, что с «долгожительства» дело у Николая Васильевича в застрочья съехало, обнулилось. Осталась легенда, а с нею – некоторые следы сюжетного развития «чудесной лазаревщины» и «христообразия» в исполненной «фольклорного» начала «Истории села Горюхина/Горохина».
***
Красиво! По мне – красоты чудесной. Как-нибудь, через время, подробнее «Горохинство-Горюхинство» выведу, дооткрою «Белкинские» свои записки – к донышку.
Теперь же вернусь к фильме, чудной – и сказошной, и самой что ни на есть правдивой. Персонаж-«итальянец», начав с того, что о нём ходит множество небылиц, и он будто бы устаёт их опровергать, открывает собеседникам «правду» о себе; зритель, разумеется, уже догадался, что «итальянец» лжёт, небыличничает, однако тут-то и происходит чудесное: русские собеседники не отвергают «правды», отказываются от логического, с выбором между «правдой» и «не-правдой», пренебрегают «оцениванием» высказывания, напротив – возводят очевидную небылицу, беззлобную (по крайней мере, на вид) Калиострову ложь в заоблачность «истинного», парадоксально «приземляя» заезжего субъекта в «объективное»: «У нас писарь в уезде был… Да, много их тут, долгожителей…»
Дело, то есть, житейское, обыденное в нашей «стране чудес». Точь-в-точь по Витгенштейнову (как бы): «Из того, что мне – или всем – кажется, что это не так, не следует, что это так и есть».
Теперь уже ободнявшему в небыличничанье «итальянцу» впору изумиться. Но!
Зритель смеётся. Зрителю просто смешно, потому ему понятны и «истина» русских персонажей, и их «английский», деликатнейший юмор, и интенция авторов фильма, по-своему спевших некогда повсюду гремевшее: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Спевших в прошедшем-настоящем времени, открывая тем самым «секрет» и «тайну» преемственности (поколений) и традиционности (культуры), легко, оказывается, преодолевающие и столетние пропасти, и бездны смены культур, формаций и укладов (а с ними и много чего ещё).
Повторю прежде сказанное: народ глубже всех бездн и пропастей, в какие ему удалось обрушиться – в разные времена и эпохи.
И ведь в ту же самую секунду, когда эта истина «возвелась» в дурацкой моей клавиации, рядышком и против неё во весь свой великий рост восстала из «безвыходной пропасти» правда, и в правде той «хочет подняться выросший в земле великий, великий мертвец и трясёт землю» (Н.Гоголь, «Страшная месть»): субъекты настоящей, подлинной русской истории XVIII, XIX, XX и XXI веков, носители русского языкового сознания (на самом деле – сознаний), воскресни они под экономной рукой чудесного какого уездного писаря, так ни за что бы, ни за какие коврижки не сошлись в единении своих «небылиц», отказавши друг дружке и в преемственности, и в традиционности, не говоря уже о столь зыбко-граничных логико-этических концептах, как «правда» и «истина». 
***
А в «красоте» и в «любви»?
Человек, и прежде всех прочих может быть, русский человек, испокон веку и по сей день живший и живущий «былью сказки», умудрялся поэтизировать всё, что, как говорится, под руку попадало, от высоты до самых до низов. И в обратном направлении, и в обратном-то – скорее и монументальнее. Но самое в этом смысле выдающееся, на мой взгляд, это то, что русский человек чужую поэзию на раз превращал в уездную обыденность, и превращаемое (но всегда неоконченно) выпевал в разного рода и достоинства пóдвижных гимнах. Ну – так красивше, или – сделаем всем красиво, а что на самом деле вдруг да чьими происками недокрасивелось – спрячем в непоказках и неговоримостях, за словом, в ладонку или в запазушный карман с мордой кирпичом. Или – в смерть.
Одним из непревзойдённых мастеров и гениев тотальной поэтизации был и остаётся Фёдор Достоевский, выведший парадоксализм Вольтерова «Кандида»* (в частности) на и по сей день остающуюся непокорной прочим восходителям и восхитителям высоту. Давая картину «идиотизма» мира сего в романе (конечно же!) «Идиот», Достоевский вбрасывает испытанием для всех желающих обмануться и обмануть, для людей кажимости:
« - Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет “красота”? Господа, - закричал он, громко всем, - князь утверждает, что мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он теперь влюблен. Господа, князь влюблён; давеча, только что он вошел, я в этом убедился. Не краснейте, князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасет мир. Мне это Коля пересказал... Вы ревностный христианин? Коля говорит, что вы сами себя называете христианином.
Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему».
Миллионы и миллионы соблазнились. Мудрецы-толкователи понасочиняли по этому поводу томы и томы «спасительностей». Священники и авторитетно верующие всех конфессий возгласили «осанну». Самые атеисты приняли на веру и не усомнились в истинности формулы.
«Замените красоту Гармонией – вот вам и закон природы (Вселенной, общественного развития и проч. вариации).
«Замените красоту Христом, вот вам и догмат».
Главное здесь, в этой двухходовке, не «красота», не «Христос», не «гармония»; главное – действие: «замените».
Рецепт возгонки и перегонки на пути к обретению философического камня (осадочной породы).
Когда я, как по-дурацки испытанный алхимик русской словесности, указываю на спрятанную в непоказке и неговоримости, за словом и утаиваемым действием необходимость – для полноты «чуда»! – заменить первым ходом «Христа» на «Мышкина», адепты «заменяльства» сначала пытаются вывести формулу равенства Богочеловека и персонажа (человека), а когда полноты равенства не случается (оно и не может случиться), лезут в запазушный карман с мордой кирпичом и некими «авторитетами».
***
В этой точке следует помахать ручкой делателям всего и всем красиво – как со сцены Большого театра жизни, но можно рискнуть пожечь еретиков на Логике.
К примеру, так:

  1. Красота, во всех смыслах и «ипостасях» – субъективная категория. Субъективное не может быть истинностным. Оно «свободно» в области совпадений-несовпадений, следования-противоречия, pro и contra. Оно есть «частная собственность», со всеми вытекающими. Замена «Христа» «красотой» (проверочная формула) даёт «многобожие».

  2. Спасти мир – объективно? Скорее, отвлечонно, абстрактно. Для атеиста это одно, для христианина – иное, для… И так дальше, до конечных оконечностей.

  3. Догмат есть выражение непреложно истинного, не подлежащее сомнению, утверждённое непререкаемо высшим авторитетом. «Документ всё-таки», как воспроизвёл «истину» персонаж в великолепнейшем исполнении артиста Броневого («Формула любви»).

  4. В «истине» наличны нравственное начало и духовное, абсолют всеединично признанной «всеобщей нормы». Нечто, таким образом, объективное, но в любой момент утекающее в области абстрактного и отвлечонного, и однако твёрдо удерживающего рубеж против субъективного. Одним из стражей на этом рубеже – Серафим Саровский: «Спасись сам».


Словом, чисто русская история. Русейшая и в этом смысле «заразная».
Итого (мнение знатоков вопроса): такие особенности речевого поведения как иррациональность, субъективное пренебрежение к правде, но и любовь к истине «в последней инстанции» (и искренность, конечно же, и искренность!) суть специфические черты русской ментальности.
По Достоевскому («Дневник писателя», 1873 г.): «Это прежде всего забвение всякой меры во всём … Это потребность хватить через край … дойдя до пропасти, свеситься в неё наполовину, заглянуть в самую бездну и – в частных случаях, но весьма нередких – броситься в неё как ошалелому вниз головой».
По Бердяеву: «Эта душа открывается всем далям, устремлена в даль конца истории. Она легко отрывается от всякой почвы и уносится в стихийном вихре в бесконечную даль. В ней есть склонность к странствию по бесконечным равнинам русской земли. Недостаток формы, слабость дисциплины ведёт к тому, что у русского человека нет настоящего инстинкта самосохранения, он легко истребляет себя, сжигает себя, распыляется в пространстве».
***
Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлёт раба… (Автор и продолжение известны.)
Отмечу, проходя диким полем, что раб здесь всецело принадлежит своему хозяину – Чувству.
Чувство – на «строчках с кровью» – убивает. Случается – красотой.

*Повесть «Кандид, или Оптимизм», 1758 год. Издана была как «перевод с немецкого», автор отказывался от своего авторства, вроде как считая текст безделкою, однако имеется подозрение, что истинной причиной был запрет на публикацию в связи с непристойностью, или безнравственностью популярнейшего сочинения.
Первое осуждение за непристойность случилось в Лондоне, в 1720 году. Осуждённый был книготорговцем. Известно: XVIII век – обитель нравственности. И лицемерия.
Tags: постзапятая
Subscribe

  • лИШЕнКА

    В одной литературоведческой работе: « В отсутствие назидательности литература лишается оправдания». Встать! Суд идёт. См.:…

  • отВОР

    День выдался тихим. С ночи был снег, и поутру мир явился причудой снежного кружева, а с нею – мрачной грозой обрыва комфортных линий с…

  • ПуПкИ & ПоПкИ

    Из «Царьграда» – для ретрограда, вчерашнее: « Есть разные мнения и суждения. Однако бывают инициативы, реализация…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments