likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

КОНТаМИНА

Сначала – текст, представляющий собою часть беседы (интервью).
Журналист, политолог, декан (МГУ) Виталий Третьяков и философ, профессор Николай Крюковский (Белоруссия).
В.Т.: Если вы согласны с формулой Достоевского «Красота спасёт мир», <…> то как в этой формуле надлежит трактовать красоту и как спасение?
Н.К.: Полностью с ней согласиться, к сожалению, не могу, особенно, если трактовать её как единственное средство этого спасения. Сегодня саму красоту спасать надо. Красота есть нечто производное или даже, скорее, сопутствующее этому спасению. Знаменитый физик ХХ века В.Гейзенберг считал, что красота есть предсияние истины. Вот таким предсиянием и является красота, предсиянием именно спасения. Само же спасение я, как представитель всё-таки ещё ХХ века, понимаю как некое всеобщее возрождение, очень подобное на знаменитый Ренессанс [В этом месте возникает вопрос к редактору текста, а то и к самому г-ну Третьякову. – О.Л.], в котором красота, как известно, тоже сыграла великую роль, осеняя его своим сиянием.
В.Т.: Красивое для одного может быть «так себе» для другого и даже отвратным для третьего. По мысли Достоевского, надо допускать некую единую основу в понимании прекрасного. Есть ли она, и если да, то как её можно себе представить?
Н.К.: Красота, или, как говорят эстетики, прекрасное, подобно прочим эстетическим категориям, обладает своеобразной двойственной природой, поскольку имеет в своём «составе» 2 компоненты – объективную, т.е. предмет или явление, нами воспринимаемые и оцениваемые, и субъективную, т.е. нас самих в лице нашего эстетического вкуса-оценщика. И красота имеет место тогда и только тогда, когда обе эти компоненты образуют целостное, гармоничное единство, от чего само слово «гармония» иногда выступает синонимом слова «красота». Вот потому-то и кажется иногда, что красота у каждого своя, т.е. что она носит субъективный характер. Субъективная же, ещё не полноценная красота зависит от состояния общества, изменяясь вместе с ним и сама приходя иногда в состояние, соответствующее даже уже не красоте, а самому отвратительному безобразию (вкусы ведь тоже могут переживать извращение так же, как и наш пресловутый основной инстинкт!). Примером этого может служить хотя бы так называемое современное искусство, в котором объективная реальность бытия подвергается чудовищному искажению. Подлинная же красота стремится к той единой основе, которую так мучительно искал Достоевский и которая как раз и состоит в такой гармонии. Правда, понимал он её тоже несколько односторонне. Предавая анафеме ещё только зародыши того безобразия, что так зловредно расцвело сегодня и в искусстве и в жизни, он в страстном поиске нового и его сиятельного провозвестника – красоты – невольно впадал в другую, столь же экстремальную крайность, крайность отвлечённой от жизни абстрактной духовности. Судьбой Достоевского стала поэтому [Выделил. – О.Л.] категория трагического, которая, согласно моей эстетической концепции, логически предшествует категории прекрасного, выступая ещё только как предрассветные, иногда даже очень мрачные сумерки, предвещающие, однако, сияющий рассвет и наступление прекрасного солнечного дня. Потому-то и казалась Достоевскому красота единственным спасением, потому так мучительно он её и искал [Выделил. – О.Л.].
Другое дело, насколько действительно возможна в реальности такая гармония как постоянная основа красоты. Рассуждая логически, если субъективная компонента красоты изменяется со временем, превращая её иногда в безобразие, то объективная должна уже соотноситься с вечностью. Действительно, если самые шумные архиноваторы современного искусства исчезают бесследно за малейшим поворотом истории [Выделил. – О.Л.], то Фидий, Микеланджело и Рафаэль, Бах, Бетховен и Моцарт вообще не поддаются времени. Как же они тогда как явления культуры возникли? Субъективное и объективное, как и идеальное и материальное, душа и тело, разум и чувство вообще гармонизируются трудно (мы, например, сегодня видим в современном искусстве, да только ли в искусстве, чудовищное превосходство материального над идеальным, чувства над разумом, тела над душой, не говоря уж о том, что в философии материализм с идеализмом «бодаются» на протяжении всей истории). Этот вопрос – как возникли? – выступает перед нами и в эстетике как проблема идеала, над блеском и трагедией которого мне тоже изрядно пришлось помучиться.
В.Т.: В своих статьях и книгах вы констатируете упадок нравственности и духовности в мире, считая его причиной человеческих бед. [Выделил. – О.Л.] Но это явление чем-то вызвано, т.е. должно иметь первопричину. В чем, по-вашему, она заключается?
Н.К.: Это очень большой по своему содержанию вопрос. Если коротко, то основная причина этого в изначальной противоречивости человека, что и делает такой трудной его гармоничность. Религия объясняет это испорченностью его вследствие грехопадения. Наука, выросшая вместе с Дарвином на материалистском мировоззрении, видит причину в том, что вследствие катастрофически быстрых изменений в природе в эпоху четвертичного оледенения, чтобы приспособиться к новым условиям и выжить, человеку надо было отказаться от животных инстинктов (прежде всего от безжалостной борьбы за существование) и начать жить по новым, социальным законам взаимной помощи, опираясь уже не на инстинкты, а на разум с его строгими моральными принципами и установками. Но поскольку в основе таких принципиально важных для человека жизненных процессов, как питание и размножение, остались всё-таки биологические инстинкты, между разумом и чувственностью человека всегда есть напряженность. Как раз поэтому, согласно общей теории систем, человек с его культурой, оставшись, по Аристотелю, раздвоенным «общественным животным», и образовал чрезвычайно сложную и неустойчивую систему, развитие которой стало проходить по своеобразной синусоиде с ее взлётами и падениями (одно из таких очередных падений мы как раз и переживаем сегодня). Но по-прежнему остается неясным, откуда взялись эти новые моральные принципы и установки. [Выделил. – О.Л.] Ведь и в религиозных заповедях, не случайно начинающихся с ясно выраженного запретного отрицания (не убий, не кради, не прелюбодействуй и т. д.), тоже явно слышится строгое предупреждение: не будь животным. От чего же или от кого исходят эти запрет и предупреждение? Для ответа на этот фундаментальный вопрос и науке и религии придётся, думаю, всё-таки как-то тут объединиться, позабыв не совсем уже разумную сегодня прежнюю вражду.

***
Оставлю на суждение прочитавших этот текст, откажусь от комментирования и разбора.
Но при этом же, оставлю за собою возможность сделать это впоследствии, обратив пока внимание имевших интерес дочитыванья на выделенные жирным курсивом места. С этим – на ранее выставленные тексты с шильдиками «Экклесиаст» и «Наущенцы»; в первом – три подхода к определению качества/количества «нравственного прогресса», во втором – усилия Достоевского по втюхиванию в читательские сознания «идейки» о несостоятельности «науки» в деле решения вопросов нравственного порядка.
Из этой «контаминации» кой-что должно «само собою» высветиться.
Tags: постзапятая
Subscribe

  • ПОСТы и ПОСТМэНы

    Прочитываю из «допотопного», об одном из самых сложных пунктов в понимании марксизма – об «отчуждении»: «...…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments