likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

МАмВР

… Златая цепь на дубе том: И днём и ночью…
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… Там Русью пахнет!
А.Пушкин
При крылечке из-дворового входа в гараж у меня стоит дуб. Собственно, троица дерев стоит, в ряд – от гаража к въездным воротам: липа, дуб и клён. Все – собственноручно мною посаженные. Все – выросшие в многометровую вышину. Я их так и зову, про себя – домашняя троица. Но царь из троицы, конечно же дуб. Под осень он усыпан желудями. Не раз замечалось, как сойки – именно и только отчего-то красавицы сойки! – ныряют в побуревшую крону, ища, вероятно, предзимнего подкорма. Впрочем, сейчас, при начале лета, дуб зелен, укрывист, обещает нарастание мощи и столетнюю, как минимум, жизнь, вплоть до «мамврийскости» (чтоб суеверу не «сглазить»: тьфу, тьфу, тьфу!).
Перед троицею моей есть просторная площадка, с полуметровым уступчиком над «свалом глубин» к дому; вот на ней-то я и задумал устроить стол со скамьями – тот самый набор к Встрече, фрагмент которой столь безусловно выражен в известнейшем памятнике кисти Андрея Рублёва, «Ветхозаветной Троице». Будет Встреча, не будет – Бог весть, однако подготовиться я крепко решил, а решивши, запасся необходимым. Прежде всего – кой-каким ремесленным уменьем, столярным. Ну, и матерьялом, разумеется, соответствующим важности момента.
Фантазия эта нашла на мою дурную голову как бы сама собою, при разглядывании репродукции шедевра. Репродукции с кадра, на который во время оно своими ножками выхаживал и благословение, и музейное дозволение, разве что снимал не сам, а друг, так, с камерой и ушедший в постриг: было дело, да не об том теперь. Теперь – о «Троице», о Триипостасном Боге, в закольцовке самозанятого, самоцельного круга над Жертвой; об изъятии всего «лишнего», лишнего как – угощающих персонажей, хозяев и авторов мебельного набора, «лишнего» – как застывшего в молитвенном изумлении пред образом (Ангелы «не видят» такового, «меня» – не видят!); о лаконичности, о лапидарности, о цельности. О совершенстве, наконец.
Но вот ещё о чём хочется сказать – теперь сказать, именно теперь – в строку, ране вбитую. Вот, к примеру, случись такая, прямо скажем, фантастическая встреча: Андрей Рублёв, монах, лицо почти легендарное, Петруши – Гринёв и Безухов, Алёша Карамазов, будь они не персонажи, а человеки во плоти, и… мальчишка-подросток из СССР, комсомольский активист, делегат чего-нибудь и вожак, а с ними – я, сам себе дурак, кой-чего в жизни повидавший (я – ради равновесия). Принял ли бы нас всех, взятых по отдельности и скопом, русский человек Рублёв, а с ним и люди его, нам издалёка «предшествовавшего» поколения, а хоть бы и тот мальчишка, что колокол (в фильме Тарковского) отлил? Много ли бы мы нашли общего в духовно-нравственных ценностях, в морали и, соответственно, в мировоззрениях? Возможна ли для такого собрания общность, хоть приблизительно-условная, «стереотипов и моделей поведения человека в обществе»? Да тут на одно только выяснение не то что «преемственности истории нашей Родины», а «преемственности истории нашей Церкви» семь жизней следовало бы потратить! А результат? Результат, по мне, более чем вопросительный.
Всё, что осталось бы – русский язык да «общечеловеческие ценности», и то через две на третью, наверное. Патриотизм, и тот, беря в расчот понятную, надеюсь, вместимость, «ёмкость» термина, у каждого из встретившихся в этакой фантасмагории был бы свой, свой до неслиянного. Символы, знаки, во всей их прозрачности и предметности – свои, в ногу шагать отказывающиеся.
Пример? С первой полки: вынес бы я к встречным-поперечным герб нашей второй буржуазной республики – орла двуглавого, в коронах; Рублёв спросил бы про Великого Князя (положим), Гринёв – про Императрицу, Карамазов – про Царя-Императора, комсомолец…
Шут гороховый, изменник, наймит и антихрист – вот набор комплиментов, кои я получил бы от честной моей кумпании.
А за Державу, известно, обидно. Всем – обидно, и каждому – по-своему, из своей «системы».
***
Под одну гребёнку стригут стадо: кому – шерсть выстригают, кому – мозги с душами. Выструганную на холёной коленке формулку подмахнуть золотым пером – дело минутное, нехитрое. Было, есть и будет. Чиновник бессмертен, хотя уязвим. Иные из читающих этот текст знают и помнят, что на одной их жизни трижды, наверное, и в считанные годы, «когда перед обществом и государством вставал вопрос о выборе путей дальнейшего развития», кардинально, то есть коренным образом менялись: набор духовно-нравственных ценностей, мировоззрение, стереотипы и модели поведения человека в обществе; само общество и государство менялись – из «развитого социализма» к «социализму с человеческим лицом» – в «перестройку», из всякого социализма в буржуазную «республику» – в августе 91-го, из «олигархии-семибанкирщины» в «социальное государство», с 2000 года и по настоящий день. (И вновь и снова грозит будто бы некая перемена!) Всё менялось, люди наизнанку выворачивались, ценности и сыпались и нарастали; сыпались – одни, нарастали – противные, прежде «чуждые», именно что «западные», но «с нижегородским прононсом».
Иной хмыкнет, может быть: свёл, дескать, несводимое, легендарное с выдуманным, и на том ерошится! да все бы собравшиеся, - случись такая фантазия, положим, в кино, - поспорили бы, повздорили, а соединились, в конце-то концов, пускай не на Боге и вере, так на справедливости и сострадании… на патриотизме! Кинематограф страны Советов порою развлекал граждан подобного рода продукцией, чаще для детей и подростков, где, разумеется, пионеры-всем-примеры мигом находили общий язык с гаврошами и максимками, но и для публики постарше иной раз подобное выходило на ура, как с экранизацией одного Булгаковского текста, где квартирный вор встаёт во весь рост истинного патриота своей страны и не позволяет царю-самозванцу сов-служащему Бунше отдать ни за что ни про что «Кемску волость».
Есть, замечу, в классической русской литературе пример без фантастики как таковой и без театральных сатиры с юмором. Я – об «Идиоте» (1869 год) Достоевского. Самое, сдаётся мне, время и место (и повод!) поделиться издавна в мозгу сидящим и до сего момента оставлявшемся под спудом.
***
Напомню первый, второй ряды персонажей.
Лев Мышкин, князь, последний в роде; Парфён Рогожин, из купеческого сословия, из той его части, что держится «древлего благочестия», двумя перстами крестится и проч.; Настасья Барашкова, дворянка, содержанка, «дама с камелиями» и «Кармен»; Афанасий Тоцкий, дворянин, растлитель и владелец-содержатель «дамы полусвета» Барашковой; Ганя Иволгин, дворянин, сын отставного и «стыдного» генерала Ардалиона Александровича. Из прочих персонажей можно помянуть делового-доходного генерала Епанчина (и акционер, и фабрикант, и домовладелец, а ведь «из солдатских детей»), «шута» Лебедева и «живого мертвеца» Ипполита.
Для решения задачи – довольно. Обойдусь без деталировки: «подмастерья», случись со временем таковые, и без моего участия понамалюют.
Мышкина – к рампе! Итак, князь, из начальных князей, следует подозревать, что – Рюрикович, точно как один из вероятных прообразов – известнейший литератор и мистик князь В.Одоевский, на котором пресеклась старшая ветвь этой части рода Рюриковичей. Является из Швейцарского «ниоткуда», из сердцевины очерневшего «бесовскою» мглою Запада, из манфредовщины, фаустляндии, герцено-огарёво-бакунии и проч. Все признаки вырождения наличны: нищета, эпилепсия, невозможность иметь детей, но и прекраснейший из людей, точно натурщик для «Спаса» Андрея Рублёва. «Натурщик», разумеется, условен, однако в нём всё требуемое, или почти всё: прозрачность, близкая к абсолюту и предметность, хотя «самую малость» ущербная. С ним и в нём, собственно, будто скол той самой, «рублёвской» Руси в Имперский Санкт-Петербург грянул. Фантастично? Разумеется. А «князь-Христос-идиот» – это не фантастично?
Тут же, то есть буквально с первых страниц, Мышкин сводится с второю своей половинкой – Парфёном Рогожиным. (Если глядеть в дело из первых намёток Достоевского к роману, то Идиот был задуман как одно лицо, и лишь в развитии мысли «раздвоился»: иначе Русского не объять.)
Вывожу Парфёна. На побегушках у отца-миллионщика, затюканный, но не сломлен; такого сломать – та ещё силушка нужна: мужик в тулупе. Тут – важное: род Парфёна – староверный, «до-никоновский», «при-рублёвский» по вере род; купецкий, из мужичья. Парфён – последний в роде, хотя и без признаков падучей – «пророческой» болезни. Дом отцовский, Рогожинский, дом потомственного почётного гражданина, старовера до мозга костей (см. попутно - этимологию: «Рогожинское согласие», Рогожский погост в Москве – один из центров старой веры), мрачное узилище, схрон и подпол, доверху набитый золотом, деньгою, в котором клубится мгла, грозящая бурей, и во мгле этой – и все протопопы, смрадно-очистительно самогорящие по срубам, весь глубокий потай разиных, булавиных, пугачовых, всей черновóрьей и черновóроньей Русской Смуты, ищущей соединиться с встречной мглою Запада, и на соединении этом обрести истинное, Откровенное обличье.
Они, эти два начала Русского, встречаются и сходятся, сходятся на любви и на ненависти, и в них – любви и ненависти, братаются, обмениваются крестами; хорошо при этой сцене задаться вопросом: обряда какого крестные братья – князь и мужик, разного, или одного?
Полагаю – одного, «андрей-рублёвского». (И то: видел ли кто-нибудь сего князя-«Христа» в храме?)
***
Теперь – о любви. Вернее, так – о любовененависти.
Не столь много занимающий места в целом романа Афанасий Тоцкий, растлитель и владелец-содержатель «дамы с камелиями», даёт образ русского чиновного дворянства, часть образа; две другие составляющие – генералы: «стыдный» Ардалион и Епанчин, чьим протеже выставлен сын Ардалиона, Ганя Иволгин. Здесь, в этих персонажах, дана, собственно, властная элита общества, в котором уже рушится прежнее, стержневое мировоззрение, прахом просыпаются духовно-нравственные ценности, в каждом из этих героев по-своему, но общее невозможно проглядеть: честь отставлена в сторону – за пачку подгорающих банкнот, за бутылку, за ширму потаённого, стыдного, бесчестного будуара.
Тоцкий получил Настеньку Барашкову в воспитанницы, а соделал из девочки-подростка бесчестную любовницу. Обманом, соблазном «вечной любви». Онегин, перешагнувший через свой труп, в движении к девичьей постели. Кто же она, эта безумица с жертвенной фамилией? Отчего у неё собираются «все», Бог весть чем соединённые; отчего они принимают игру в «исповедь», с похотью печальных повестей о самом низком поступке, памятью о мерзости и гадости и глупости которого и себя самого-то, в уединённостях, лучше не дразнить?
Россия. Барашкова – Россия. Жертва, убитая лучшим, что в ней осталось, - последними в своих родах: мужиком, соделавшимся буржуа-рантье, бесновато проматывающим накопленное чередой предков, укрытых мглою древлего Русского подпола, и явившимся из средоточия Западной мглы князем с его прекраснодушной мечтою-верой в спасение мира «красотой», в явление потаённого Китеж-града, в осиянный Град на Холме – Третий Рим, единственный из возможных при «Ветхозаветной Троице» монаха-старовера Андрея Рублёва.
Вот они – все трое, прекрасный труп, обставленный отдаляющими тление стклянками с ждановской жидкостью, и два «идиота»: один в смертных горячке и беспамятстве – мужик-буржуа, другой – сотрясаемый остаточным сознанием «совершенный идиот» – князь; оба – богачи и оба – нищие. Один, если выдышит своё, сгинет в каторге, другой – «овощем» исчезнет в безнадежной швейцарской клинике.
Это – главное, углём вброшенный холсту рисунок, и первыми в раскраску должны пойти два персонажа, начиненные рвущими мозг динамитными бомбами: лжец из шутовства Лебедев и издыхающая, бьющаяся в предсмертной агонии «совесть», Ипполит.
И с ними, разумеется, «основные ценности как идеальные цели и качества общества», Русского общества середины позапрошлого столетия, во всей «преемственности поколений» – из прапра…дедов в дети-братья, во всей мыслимой полноте духовно-нравственных ценностей, сумевшими, со всею страстью ко взаимопомощи и милосердию только одно: погибнуть и погубить.
Погубить и без того растленную и выставленную на торги Россию.
Роман-пророчество. Одно из великих прозрений гения Достоевского. Так я вижу. Вижу самого раба Божьего Фёдора и вижу его персонажей (ну, такой уж я дурак-с). Всё прочее – щедро напруженные «русскими критиками» «Апполоны» с мышами, «Дионисы» с вакханальями, «Антихристы» русских аркадий и «Христы»-эпилептики, суть смыслы и подсмыслия третьего и десятого планов.
***
Сегодня, уже с раннего утра, накатил летний жар. Шумовой, озноенный ветерок учит дерева игре светотени, шепоткам сокровенных надежд, наблескам чýдящихся улыбок. Под «троицей» моею заветной, в подкронной листве – роса, драгоценнейшее украшение подлиннейшей из корон в истинно-русском гербе. Её, корону, ни украсть, ни переукрасить. Она триедина, и тело её, во всей её прозрачности и предметности, чистейшего русского золота – в Духе.

И я там … видел дуб зелёный; под ним сидел…
Пушкин. Вернейший из Свидетелей.
Tags: постзапятая
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments