likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

слеДУЕТ

«Побольше цинизма. Людям это нравится».
Ильф и Петров. Они же – Остап Бендер.
Дам зарисовку, из недолгой памяти. Около года тому, летом, в похожую жару, случилось мне повезти одну девочку, пяти лет от роду (помелькивавшую персонажем в моих прежних россказнях), к одному доктору на приём, а поликлиника находилась в переулках улицы Петровки, в Москве, разумеется. Выйдя от доктора, решили мы с девочкой отстать от неприятно-медицинского, попить воды, полакомиться мороженым, и с этой сладкой надеждой очутились в некой кафушке, каких довольно (было) в известном заведении «Петровский пассаж». Едва мы разместились и сделали заказ, за соседний стол уселись двое господ, в одном из которых я немедленно опознал г-на Быкова, того самого, в другом – г-на Васильева, Андрея, бывшего «Коммерсантовского» бонзу. Третьего участника проекта «Гражданин поэт», артиста, с ними в тот раз не случилось. Появление знаменитостей вызвало заметную реакцию в кафешной публике, именно – особы, коих я метафорически назвал бы «девицами», заметно возбудились, стали громче говорить, как бы между собою, однако и навынос, задорно смеяться и постреливать глазками в своих, вероятно, без пяти минут кумиров. (Тут я отчего-то, видно от обыденной расхристанности мыслительного процесса, подумал, что пяти минут девицам вполне бы хватило на завершение мистерии совершенного окумиривания персонажей: дело житейское, чего уж.) И всё бы ничего, то есть мелькнули герои и сгинули, мало ли знаменитостей того или иного ранга и размера можно походя обрести в нашей деревеньке. Но тут «граждане поэты» заметили мою девочку, то есть разглядели, и началось: «муси-пуси, утю-тю, какая хорошая девочка, какой красивый ребёнок! хочешь, дядя угостит тебя мороженым?..»
- Гаспада, у ребёнка всё своё, - отрезал я со всей присущей мне мрачностью восприятия окружающего. Повторять не пришлось: господа мигом сознали и смирно повернулись к своему – в чашках-мисках и др-пр.
***
Наметившийся инцидент был разом исперчен, о нём следовало бы тут же забыть, но одна деталь, подмеченная мельком в кордебалете, разом и удивила, и навесила ценник дежурной усмешки: девицы, только принявшиеся изображать на мордашках умиление сценой «Кумиры и счастливый ребёнок», не сговариваясь, но именно что залпом выстрелили в меня полудюжиной книппелей*, и одна из сфер каждого снаряда заряжена была презрением, другая – негодованьем. «Как ты, мужычина-простофиля, смел!» - прочитывал я в первом; «Как ты, дурак стоеросовый, мог!» - высчитывалось в другом. Я догадался, что каждая из этих девиц что-нибудь бы да дала кому-нибудь «высшему», чтобы оказаться «на моём» месте, и что уж они-то, взятые раздельно и скопом, мигом вывели бы дело в наилучшую сторону, использовав случившийся нежданно шанс приближения к «высокому» на всю мыслимую ими катушку. «А ведь и они были когда-то детьми, красивыми маленькими и умненькими девочками», - упрекнули меня с левого плеча; «Они и теперь ничего себе так, да и детского в них по самое не хочу», - поддержали с правого борта.
Я рассчитался с кофейной служительницею, взял свою девочку за руку и отправился дальше – в свою жизнь, в свой невеликий океан, латая путём потрёпанные паруса, чиня оснастку, держа курс по звёздам – по настоящим звёздам, не по фонарям рампы, взятой по удаче в аренду.
***
Меня мало интересовало тогда, год назад, и совсем уже не интересно теперь – чем закончился этот кафешатанный кордебалет: танцем меленьких лебедей пред парой «отцов русской демократии», то есть свезло ли девицам получить от «гигантов мысли» по автографу или что посущественней свалилось с небес на их взметённые головки. Я вовсе не о том, что «гиганты» мало похожи на альфа-самцов, и притяжение к этим объектам (у слабого пола) существует не как физический, но скорее – культурно-духовный феномен. Я готов представить и поверить, что кафушные девицы узнали в муж-пэ объектах кумиров не по пустоэкранной околоновостной, околоскандальной мельтешне, но по истинному знанию их творений, по сопереживанию их гражданской позиции, доблестному отстаиванию выстраданных идей, если угодно – по на наших глазах свершаемому нравственному, не без некоторой жертвенности, подвигу. Я вовсе не об этом рисую. О другом. Я – о спектакле в спектакле (есть такой приёмчик), где одни выходят к фонарям рампы в масках гражданской доблести и мешковинных хламидах нравственного авторитета, с вдохновенными декламациями прекрасного и обличительного, критического и мечтательного, а другие…  другие столь же вдохновенно, но в меру своих слабейших сил и возможностей восхищаются, приняв и освоив механику формулы, по которой «в основе воспитания лежит “авторитет”, и человек привыкает смотреть на получаемую в дальнейшем информацию сквозь призму уже усвоенной “идеи”».
Я, наконец, с риторикой вопрошания: а вправду – возможен ли национально признанный нравственный авторитет, именно сегодня, в обществе с трудно поддающимися выведению границами нравственного, а значит – лицемерном, лицемерно признающем (и авторитеты, и границы), меряющем авторитетность «успешностью», властью (как бы над умами и как бы над душами), а прямо говоря – количеством денежных знаков, замаскированных под то и под сё, но и там и сям выторчивающих, где надо и где не стоило бы вообще казаться?
Я, в корнеце-то корнецов, о недавней трагедии, устроенной третьим участником-протагонистом проекта «Гражданин поэт», в которой яснее ясного выставилось: справедливость судебная и справедливость торговая – сёстры-двойняшки, их одну от другой не сразу-то и отличишь, потому если имя – капитал, брэнд, то вот он – самый случай его монетизировать, обратив «чеканную свободу» (Достоевский – о деньгах) в свободу пускай условную, но свободу, с видимым из самого начала условно-досрочным де юре и окончательным по факту освобождением. Ко всему и безусловные капиталы приложатся, о чём тоже, пускай и спьяну и в аффекте, было, читалось, объявлено.
Я – о том, что это зашквар безнравственного – рубить бабло на художественных декларациях того, на что сам же, при восторженно-изумлённой публике, плюёшь, обо что вытираешь не то что ноги – задницу. Но ведь это всё – на самом-то деле – не так, и я всё не о том, и надо-то об обратном, о прекрасном, возвышенном, о справедливом без суда и торга, о доблестном и покаянном, о честном…
Нет, честное и честь – словечки, сдаётся мне, из другой эпохи, сущая древность, отстой. Следует опустить.

*Книппель (дубинка, с голландского) – пушечный снаряд XVIII века, похожий на современную гантелю.
Tags: постзапятая
Subscribe

  • лИШЕнКА

    В одной литературоведческой работе: « В отсутствие назидательности литература лишается оправдания». Встать! Суд идёт. См.:…

  • отВОР

    День выдался тихим. С ночи был снег, и поутру мир явился причудой снежного кружева, а с нею – мрачной грозой обрыва комфортных линий с…

  • ПуПкИ & ПоПкИ

    Из «Царьграда» – для ретрограда, вчерашнее: « Есть разные мнения и суждения. Однако бывают инициативы, реализация…

Comments for this post were disabled by the author