likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

2. Прилог, или Синопсис прелюдии отцеубийства. Круг Первый.

Амфидромия – круговое бегание,

совершаемое древними по рождении младенца.

Из словаря

«... Вся доныне имевшая место Ликушинская рефлоксия (от re-flo – дуть навстречу, лат.) или хорошо темперированная компоклавирация ограниченного (элитарно, числом ограниченного) массознания есть всего лишь пролог к главному действу “Убийцы”. Как изрёк Эрнст Теодор Амадеус Гофман, “только в глупости ты обретаешь спасение, ибо твой рассудок сам по себе нечто весьма жалкое, он еле держится на ногах, шатается во все стороны и падает, будто хилое дерево; другое дело, когда он находится в обществе глупости, уж она-то поставит его на ноги и укажет верный путь на родину, то есть в сумасшедший дом”*».

«Домо-о-о-ой!» - вопят четверо поджученных пареньков в старом заводном рок-н-ролльчике. Ликушин жмёт кнопку пульта управления музыкальным ящиком и в наступившей на ухо тишине продолжает, с ленцою растягивая круглые гласные в эллипсы колечек табачного дыма:

«... Одна будто бы 16-летняя и весьма бойкая девочка, получив обидную оплеуху небрежения, стала ругать Ликушина “занудою” и доказывать, что её 12-летнее и неустанное вчитывание в Достоевского (sic!) позволяет сделать неоспоримые выводы о лживости Ликушина и несокрушимой верности тщетно оспориваемой им догмы; один дядинька, этот уже с 20-летним стажем чтения, пиша о себе во множественном числе (“нас, оппонентов”), требует если не любови, то внимания, а также чтобы его выставляли не дураком как он есть, но непременно умным, заботится: не дай Бог мошенника Ликушина признают сумасшедшим, и грозит ему спасительным исцелением от всех заблуждений во Христе и в Достоевском. Одна...»

- Нет-нет-нет!!!
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Вопль этот, в котором и негодование, и тревога, принадлежит редактору – личности как-то раз выводившейся из закулисья, промелькнувшей в лабиринте «Убийцы». Редактор пучеглаз и краснолиц, он негодует, он весь точно идёт волдырями от бьющего в нём исступлённого восторга.

- Возьмите же в толк наконец, - кричит редактор, наступая на Ликушина, помахивая перед его носом пухленькой ручкой с холёным ноготком (жест!). - Всякий раз, когда вы вводите в текст личную нотку, вы, желаете вы того или нет, но встаёте с мелкими вашими возражателями на одну ногу, теряете масштаб – и свой, и своего труда, а это недопустимо! Вы взяли одно из крупнейших литературных явлений исторической современности, великий и загадочный роман, вы подняли тему, прежде неслыханную, вы ставите вопросы доселе невозможные, вы идёте к новому читателю, к новым поколениям с новым словом Достоевского и о Достоевском, вы раскрываете хранившуюся втуне чудовищную трагедию привлекательной и даже обворожительной личности, которой овладела самая ложная из ложных идей во всю историю человечества, и что? «Одна девочка», «один дядинька»...

Вы обещали прикончить этот текст к осени, а сами погрязли в искании мелочей, в ненужной деталировке, в глоссах и глассолалиях, вы переувлеклись затеянной игрой, и игра схватила вас за горло и теперь уже не выпустит пока не задушит. Этого вы хотели?! Не верю! Я ждал от вас поэмы (в новом роде поэмы) о «Великом инквизиторе», о могучей фигуре, о столпе, об «общечеловеке» последнего времени, ищущего «нового единения людей и новых начал общественного организма, уже математически твердых и незыблемых»**, о фигуре, вобравшей в себя, как в сердцевину целого – осколками и крупицами – весь сонм персонажей «Братьев Карамазовых», всякий из которых, известно, этой самой идеей в свою меру задет и порабощён, схвачен и уничтожается на наших глазах, а что я вижу, - «одну девочку» и «одного дядиньку»?..

Высуньте нос из своей слоновьей башни, выгляньте в улицу – там тысячи, там десятки и сотни тысяч этих ваших «девочек» и «дядинек», для них стрелки всегда показывают «три часа пополудни», они всегда будут что-то не понимать, однако же и недоумевать и задумываться – не их стезя, не их дело, не их жизнь... Вас всё одно не примут в глашатаи нового поколения, «заражонного страхом перед бедностью и поклонением успеху, обнаружившего, что все боги умерли, все войны отгремели, всякая вера подорвана». Не приговорены же вы юродиво бегать за всяким из этого муравейника, пытаясь втолковать каждому свои «истины», в которых они, быть может, да и наверняка не желают разбираться!

Выньте и наденьте подобающий вашему положению «академический» костюмчик, пригладьте непослушные вихры, ступайте, припорошив голову пеплом от сигарет подороже, к профессиональному и почтенному кружку якобы страстно ненавидимых вами «русских критиков» (желаете вы того или нет, но вы теперь и давно уже один из них!), научите их – простым и понятным им языком – своей новой и новейшей догме... Как это у вас: «мыслить самостоятельно», вне прежних учений и талмудистского учительства, вне отмершей косности и брезгливо отброшенного прочь канона! Вы думаете, они посмеются над вами, отвергнут вас? О, нет, - они, эти-то, наши-то, пожурив слегка, примут вас, задушат в своих объятьях, подправят чуток, упакуют, заспинно подхихикивая, в серые альманашные обёртки и распродадут «чудака и обособление» – оптом и в розницу, и по хорошей, смею думать, цене. Но при этом вы станете над ними всеми и будете стоять незыблемо, как новый Адам «по эту сторону рая», как «великий» Гэтсби, пока «вся фанерная постройка не рухнет наземь»...***

... Как автор реагирует на редактора – вопрос, может быть, даже и исторический, чему вполне, кажется, нагляден пример взаимоотношений Достоевского с Катковым-Любимовым, которые из «Русского Вестника». Автор, если он в меру глуп, обязан и, по смутно сознаваемой обязанности, до последнего дыхания будет глядеть своему редактору в рот; автор умный редактором тиранствующим, тиранствующим из самых лучших побуждений (в основе которых лежит забота о популярности автора, т.е. о продаваемости его, т.е. шкурный интерес) будет всегда недоволен, при всяком случае станет устраивать скандалы и рано или поздно очнётся без гроша и пойдёт служить или насмерть сопьётся; автор себе на уме умного редактора всегда переумнит, всегда обманет и при этом останется и комъ-иль-фо, и, как minimum, при своих.

Автор хитромудрый (одиссеистая степень в категории «себе на уме»), помня, помимо редактора, о высшем Читателе всех посюсторонних текстов, хмыкнет в усы, раскроет мягкостраничное, вдруг очутившееся под рукою Евангелье и зачтёт – вслух, вкрадчиво, убийственное: «Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся. И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяносто девяти не заблудившихся» (Мф. 18, 12-13).

Убеждён, - без профессионально налаженного занятия амфидромией – беганьем по кругу – породить нового и новейшего читателя Достоевского, пухленького, в перетяжках зародышевой мысли розовопалого младенчика невозможно: нет такого закона природы и общества. Дело это шибко умное и многотрудное, ко многому же обязывающее, посему, памятуя именно о многоликом Читателе, - и о въедливо памятливом, и о нелюбителе «многобукффия», и о мастере пустого, но непременного возражения, придумано было – разрешением авторско-редакторского конфликта – дать, прежде чем двинуться дальше, сублимацию всех прежде выписанных серий триллера «Убийца в рясе», так сказать, коншпект, и на бегу.

Конечно и разумеется – задумано это безобразие лишь с одною мыслью: вконец заморочить распухшие от Ликушинского многоговорения головы, ведь «всё», по большому счёту, уже сказано-доказано, прихотливо разбросано по тексту блёстками намёков, резными по краю, фигурными – как пазлы игры-мозаики. Сыщись упорный и вчитливый, знающий и догадливый, увлекаемый ищущим умом и подрагивающим на узнавании сердцем, - он соберёт эту игру враз и задолго до её окончания. Но и: дело автора помочь ему, всё больше запутывая в нитях неторопливого повествования, затрудняя не только шаги, но самоё мысль о них, самоё желание следующего шага вперёд – к разверстой бездне, над которой раскрывается ослепительный свет самостоятельного решения. О чём оно, в чём оно заключается, это решение – молчок, палец к губам, подрагивающим в лукавой усмешке: игра есть игра!

Опять же: так вот сразу вам всё и открыть, одним словечком? Ну уж нет! Никто не отменял в литературе, даже и столь «вне-» и «надлитературной», интриги. Интрига – манок, дудочка, выпевающая свои обречонно-жалкие три полунотки, но ею заслушивается и умный, и дурак, и искушонный, и профан.

Dito****, - повторение пройденного!..

... Точно в старинном синематографе, под вдохновенный стрёкот шестерёнок светонесущего механизма над головами и премиленькими шляпками притихшего в нижне-приземной темноте зала пронеслась в сгущающемся от напряжонного дыхания воздухе иллюзия некоторой части жизни Достоевского – тринадцати- четырнадцатилетний отрезок, от 1865-го до 1879 года, от замысла «Преступления и Наказания» к исполнению «Братьев Карамазовых». В титрах фильмы – багровым пятном в чорно-белом мельтешении – сам собою обозначился заголовок: «Эпистолярный заговорщик».

Закадровый голос, глуховатый, надтреснутый, вылепливающий в услужливом воображении нелепо глядящуюся в своей потаённости фигурку трагического клоуна:

«Я введу тебя, Читатель, “вовнутрь Достоевского”, и начну несколько издалека, из времён сумбура, отчаянья и самопораженья “великого и мудрого духа”, имя которому – Фёдор Михайлович Достоевский, тот Достоевский, которого все мы знаем, и тот, о существовании которого – в таком качестве, в таком состоянии – многим и многим из нас не хотелось бы знать и помнить.

Необходим этот “психологический отчёт” только лишь и всего-то затем, чтоб окончательно уяснилось, наконец, почему и, главное, как Достоевский выписал своего главного героя, своего Алёшу Карамазова таким, каким его воспринял, признал и “понял” весь мир, и каким его отказывается вопринимать, признавать и понимать один только чудак Ликушин...»

1 февраля 1879 года выходит «Русский Вестник» с первыми книгами «Братьев Карамазовых». Несколько дней спустя Достоевский, выступая на студенческом вечере в память основания Санкт-Петербургского университета скажет, а свидетельница его выступления запишет сказанное им: «Никогда не продавайте своего духа... Никогда не работайте из-под палки... Из-под аванса. <...> Я всю жизнь страдал от этого, всю жизнь писал торопясь... И сколько муки терпел... Главное, не начинайте печатать вещь, не дописав ее до конца... <...> Это не только самоубийство, но и убийство... Я пережил эти страдания много, много раз... Боишься не представить в срок... Боишься испортить... <...> Я просто доходил до отчаяния... И так почти каждый раз...»*****.

Это виняще-обиженное – «почти каждый раз», за вычетом эпизодов самопродажи Достоевского издателям Краевскому («Игрок») и Некрасову («Подросток»), адресовано «самолюбивому, тщеславному и мстительному» «многоуважаемому Михаилу Никифоровичу» Каткову с соредактором «Русского Вестника» Н.А. Любимовым. С ними Достоевский пророс в мир от «Преступления и наказания» до «Братьев Карамазовых», сознал вполне, чтó есть гнёт редакторской, морально-нравственно-охранительной опеки, и полученный опыт поставил в основу «заговора», целью которого был прорыв к Читателю со своим, доселе неслыханным и неискажонным, и, что главное, «новым словом». Достоевский поставил уникальный эксперимент – на себе, на редакторах-цензорах, на Читателе, прежде всего на Русском Читателе, а впоследствии оказалось, что и на «всечеловечестве». Он шёл к этому невиданному эксперименту от романа к роману, падая и восставая, и в последнем своём, оставшемся незавершонным творении вплотную подобрался к результату. Оставалось немногое – сущий пустяк: пара лет передышки от писания, пара лет въедливого вглядывания в подбирающиеся к сердцу мира сернисто пованивающие огоньки, и...

Вышел из неба Ангел и наложил на уста заговорщика тяжолую сукровичную печать.

Осталась неразгаданная тайна, и чуть не вся она в трёх камушках – непроницаемо чорных, как сокрытые в породе – немотствующей, глухой к громогласным заклинаниям волхвов-толкователей – три драгоценности: заговор, новое слово, эксперимент.

Только изнутри, «из Достоевского» можно увидеть их немеркнущий, дающий новое зрение блеск, их неподвластную ни времени, ни массовым затмениям разума красоту. «Ах, друг мой! - восклицает Достоевский на письме к Аполлону Майкову, в пору неслучившегося “Жития великого грешника”. - Совершенно я другие понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм – реальнее ихнего. Господи! Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние 10 лет в нашем духовном развитии, - да разве не закричат реалисты, что это фантазия! <...> Ихним реализмом – сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты. Случалось» [Выделение моё. - Л.] (329;28,2).

Свидетельств из обширного эпистолярия Достоевского, где сохранилась и явственно прослеживается история этого удивительнейшего из заговоров, приведено было в «Убийце» довольно и, может, с избытком, но дело требовало того; здесь же, в коншпекте, утверждением взвешенности-доказательности «конспирологического откровения» достаточно привести-повторить одну лишь выдержку из одного письма, датированного 11-ым июня 1879 года. Достоевский пишет В.Ф. Пуцыковичу:

«Насчет Каткова <...> скажу Вам, что и со мной они теперь поступают самым небрежным (от лени и инерции) образом. Я, например, с Катковым и не переписываюсь вовсе <...>. Переписываюсь по нужным делам с Любимовым, редактором “Русского вестника”. Мало того: мне в романе предстояло провести несколько идей и положений, которые, как я боялся, им будут не очень по нутру, ибо до окончания романа, действительно, можно эти идеи и положения понять превратно, и вот, как я боялся, то и случилось: ко мне придираются; Любимов присылает корректуры и на полях делает отметки, ставит вопросительные знаки. До сих пор кое-как уламывал, но очень боюсь за вчерашнюю посылку на июнь месяц, что они встанут на дыбы и скажут, что нельзя напечатать. А потому поневоле должен с ними наблюдать тактику. Впрочем, если пройдет июньский №, то дальше уже ничего не буду бояться» [Выделение моё. - Л.] (70;30.I).

30 июня вышел июньский нумер «Русского Вестника» с V-VII главами Книги пятой, “Pro и contra”. Достоевский отбился от нравственно бдящих редакторов тем, что «Великий инквизитор» исполнен антикатолического пафоса и служит к вящему утверждению Православия. Впоследствии, много позднее, кем-то из пристально читающих будет указано, что триада «чудо-тайна-авторитет», на которой Инквизитор возводит своё антихристово сооружение, в Православной Церкви признаётся столь же верною и действительною, как и в Католической, и ничего еретического, собственно «инквизиторского» в этой формуле, как таковой, как бы и нет и быть не может.

Так что это тогда за идеи и положения, которые не только не по нутру редакторам, но и могут быть до окончания романа превратно поняты, только ли Книга пятая романа является средоточием такого рода идей и положений, и только ли в отношении её Достоевский вынужден «наблюдать тактику», и, в конце концов, кончились ли страхи Достоевского с выходом из печати «Великого инквизитора»?

Всего лишь пара штрихов, которые читателю ленивому и нелюбопытному, закоснелому в догме и прямо недалёкому ничего ровным счётом не скажут, но и не надо – ему не надо, теперь и пока ещё не надо, а надо теперь другим – умным, ищущим, любознательным, неравнодушным к слову Достоевского. Как раз в период июньских треволнений и до 7 августа 1879 года Достоевский работает Книгу шестую романа, первоначально имевшую заголовком – последовательно и на выбор: “Pater Seraphicus” и «Смерть старца». Первое – чересчур уж «католическое-инквизиторское» и с долгой Гётевой тенью, перелетевшее от Ивана к Алёше из уст в уста, теряя на излёте свой аллюзивный смысл, обращаясь в мёртвое и мертвящее nihil через недоумение юного невежды. Другое – чрезмерно «убийственное», в смысловой поливариативности подтекста: только ли о физической смерти речь, при том что физическая смерть для святого ничто, рубеж, порог к жизни вечной, а в тексте книги и до последней страницы смерти как бы ещё и нет, а есть «последнее слово» старца, его «Житие»... Нет, слишком прямо, чрезмерно лобово, и Достоевский ставит против «Великого инквизитора» с выбором «за и против» «Русского инока». Вот здесь, в этой точке – главнейшее...

Из одного этого заголовка «русские критики», русские философы, а частью и русские богословы, кто величально, а кто и обличительно (в этой части – сплошь почти коммунистские идеологи и прислуга-последыши их) вывели прямое «торжество Православия». Вот так – раз, и «торжество», а Алёша, щеночек, одним ходом – в дамки, в «преемники» многожившего, многотерпевшего и многомудрого старца, в «русские иноки», и непременно с прописью. Ну, немного пострадал старец, «провоняв», ну так то посмертно, неощутимо ему, поскольку уже «на небесех» и в «сонме», зато не по летам духовно вызревший мальчик навалял со слов своего «духовного отца» целую книжку, которой «торжество» искомое и провозгласил, и утвердил навеки. Просто ведь это, как в жизни: из русских мальчиков – в Русские иноки! (Хотя и в мiру уже мальчик, но это так – миссионерское, заветное, послушническое.) Вот – наотмашь схваченное – из многотомных, многословных и многоумно лживых писаний, точно под кальку выведенных, о прыжке из мнимых послушников в «спасители»: «К спасающимся относится инок Алеша Карамазов, посланный в мир духовным учителем Зосимой для спасения других…» [Выделение моё. - Л.]******.

Всякая ложь гнусна. Ложь, касающаяся религии, святых верований человеческих, отдаёт глумлением. Она чудовищна.

... А ведь заголовок этот – «Русский инок» – как и должно быть в живой жизни, исполнен трагизма, в истинную трагедию погружена фигура последнего из старцев пригородного монастыря, этого олицетворения исторического, а не вымечтанного пиетическими дураками Православия: простой, «чорный», «подлый» народ, греша, но и веруя в Бога, но и принося Богу своё покаяние, падает ниц пред Зосимою при жизни его; ждёт чудес этот народ? Но ведь глава «Верующие бабы» ясно и недвусмысленно показывает – для чего и за чем идут простолюдинки к Зосиме, и что получают от него – вразумление, отпущение грехов, слово о покаянии, о молитве, об уповании на Господа. А вот иные, иные «маловерные дамы», маловерные господа, образованная публика ждут-поджидают иного – чуда, скорого и волшебного. Но ведь и они – Россия, они «лучшие люди» России Достоевского, из Православия оставившие себе много что обряд, молитву превратившие в разновидность магии, о покаянии в грехах своих слушающие с кислой скептической усмешкой.

Достоевский не выдумывал, не сочинял – себе, читателю, оставившей Христа Европе, нам, потомкам – идеальной Русской Церкви, он ещё в пору «Жития великого грешника» выговаривал на одном из писем, что знает православный монастырь; он и показал этот монастырь как он есть – лучший, знаменитейший из монастырей России «Братьев Карамазовых»: с маловерием, небрежением к исполнению послушания монастырской братией, с фальшью, грехом и соблазном (см. главу «Ещё одна погибшая репутация»). И вдруг – посреди этого разора – светоч, Зосима, святой и праведный! Вот – трагедия, вот последневременье, вот истинная судьба истинной, а не вымечтанной Церкви: «никто в наше время, <...> решительно никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не может спихнуть горы в море, кроме разве какого-нибудь одного человека на всей земле, много двух» (120; 14). Монастырская жизнь, смерть и послесмертье Зосимы, с почитанием-поклонением от одних, с осмеиваньем-оплёвываньем от других, с официозной фальшью «Жития» от Ракитина и перелганностью в «Из-житии» от «послушника» Алексея Карамазова и есть, хотим мы того или не хотим, но реально зримый образ Церкви, данный гениальным заговорщиком Достоевским.

Главный герой романа, Алёша, и есть, по сути, воплощение заговора Достоевского – не только и не столько, может быть, как отцеубийца, но как – в этом главное – духовный убийца старца «своего» и дела его, и веры его, и Христа, и Церкви. Именно лицо-«лик» этого завораживающего персонажа, прочтение-понимание этого образа и совокупившихся в нём «нескольких идей и положений» и есть основная причина для беспокойства Достоевского, прорвавшегося ко времени работы над книгой «Русский инок». Несвоевременная догадка-подозрение от редакторов «Русского Вестника» могла если не сорвать замысел Достоевского, то создать такую ситуацию, из которой он вряд ли бы выбрался. Когда Достоевский храбрится, что «если пройдет июньский №, то дальше уже ничего не буду бояться», он знает, что именно на «Великом инквизиторе» может быть уловлен и уличён Любимовым и Катковым. Всего-то одно место, всего-то одна фраза, но такое место и такая фраза, в которых и заключена «сверхидея», «сверхзадача», которые и есть гвоздь, скрепляющий «романное целое», один только гвоздь, на котором подвешен весь его, Достоевского, заговор...

Бог миловал: редакторы «Русского Вестника», да что редакторы – сам Победоносцев и место это, и фразу эту проморгали, «съели», положив начало 130-летней традиции «прочтения Достоевского». К исходу первой августовской недели закончен и отправлен в редакцию «Русский инок», 7 (19) августа 1879 года Достоевский на письме к Любимову обещает присылку «к 10 сентября» следующей, 7-й Книги, «которою закончится в этом году 2-я часть “Карамазовых”» (103; 30.I), и прописывает её заголовок – «Грушенька». На самом деле эта Книга будет носить совсем другое имя – «Алёша», но появится это имя в самый последний момент. Тоже не случайно.

Противостояние идеалиста и «истинных реалистов и критиков» завершилось победой Достоевского. Что же до так и не прозвучавшей здесь той самой «золотой» фразы, то место ей в продолжении коншпекта, ровно через семь дён. Там и переход ко второму из трёх выставленных на обозрение драгоценных камушков, верно слово!

Подпись: коншпектографогуамоколатокинт Ой Ликушин.

* Э.Т.А. Гофман. Эликсиры сатаны. Л., 1984. С. 168.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. Данная и конкретная выдернута из «Дневника писателя» за 1876 год, т.22, стр. 85.

*** Вся эта импровизированная речь г-на Редактора испещрена в ту или иную меру скрытыми цитатами из читанного им некогда Ф.С. Фицджеральда.

**** Dito – следовательно (лат.).

***** Цит. по: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского в 3 тт. СПб., Т. III. С. 301.

****** С.Ф. Кузьмина. Тысячелетняя традиция Восточнославянской книжной культуры: «Слово о Законе и Благодати» Митрополита Иллариона и творчество Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. №16. СПб., 2001. С. 43.

Всевидящее Око

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • ДОЛИНа ЦАРей

    В ком фанатизм способен на смиренье, На том печать избранья и служенья. Ап.Григорьев «Настоящая роскошь и…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments

  • ДОЛИНа ЦАРей

    В ком фанатизм способен на смиренье, На том печать избранья и служенья. Ап.Григорьев «Настоящая роскошь и…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…