?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

October 10th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
11:12 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Седьмая.

 

Поистине, справедливо, что если бы христианская вера

ограничивалась одними только словопрениями, то она

долго пребывала бы слабой и притесняемой.

Распространилась же она в Европе лишь после того,

как за неё было пролито много человеческой крови.

Фридрих II Великий*

 

Выскочил Ликушин, по-немецки переодетый честным часовым механизмом и, по совместительству, механиком, филистерски лузгает семочки, смысловые пружинки-винтики перебирает, о Достоевском рассловесные невидали толкует – кому такой, на хрен, нужен? Где тут прогрессивная тенденция, которую ни в грош не ставил Константин Леонтьев? Не эстетическая ли вошь Ликушин с раскольниковским топором на лямке? А хоть бы и вошь, так и то: вошь-то с топором – вполне себе фантастическое, а значит, и закоренело русское, природное, от сохи-лежанки (печки-самобранки) существо! Если когда-нибудь кому-либо (непременно сумасшедшему) придёт в голову безумная же идейка издать «Убийцу» в бумаге, буду настаивать, чтобы на обложке была изображена эта самая вошь – с гибридом топора и подсвечника в руколапке, воздетым над – над всем, над мирозданием, над косенько пристукнутой к головке этого фантастического существа тарелочкою сусального нимба, и припишу – сам, прекоряво, по низу: «Убийца в Рясе». Это и будет самый подлинный портрет Ликушина в сценическом костюмчике «своекорыстного ниспровергателя авторитетов»: «Мысль, говоришь, разрешить? И только-то! Верю, верю, чего ж не поверить...»
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Вот: «Сценическiй злодѣй стоитъ выше злодѣя в дѣйствительной жизни. Злодѣй в дѣйствительной жизни руководится болѣе низкими и эгоистическими мотивами. Сценическiй злодѣй совершаетъ гнусные поступки, совсѣм не имѣя въ виду своей личной выгоды, но просто изъ любви къ искусству. Самыя злодѣяния служатъ ему наградой, онъ наслаждается ими»**. Хорош ведь, эстетически – хорош!

... Цитата из «русских критиков»: «... Пушкин видел, что происходит с Христовым образом в идеологической современности и насмешливо это фиксировал [Речь идёт о стихотворении Пушкина «Свободы сеятель пустынный» (1823). - Л.]. Видел это и наперёд, предугадывая метаморфозы идеального образа в новом веке и в послепушкинской современности. Потому что Христос – не только умеренный, а революционный, так сказать, демократ – популярный в скором времени образ. Достоевский будет знать его по своей радикальной молодости и вспоминать, например, в черновиках к “Подростку”: “Про Христа Фёд. Фёд. отзывается, что в нём было много рационального, демократ, твёрдость убеждения и что некоторые истины верны. Но не все” (16; 14). Образ, вынесенный Достоевским из социального “нового христианства” 1830-1840-х гг., например, присутствующий в письме Белинского Гоголю (за которое и пострадал тогда Достоевский): “Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства...” Чем не герой французской революции?»***

Прибавлю: чем не Мишка Ракитин – единственный, подчеркну, друг Алёшеньки Фёдоровича? Его же слова: «Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, к братству найдет...» (76; 14)****. И ещё прибавлю: дамоспода «заведующие», сами того не сознавая, давненько уже подобрались к тому Рубикону, за которым открываются все «Римы» разом, со всеми их смыслами и контекстами, над которыми, колеблющаяся в пурпурном, кровяном мареве истории нависла жутко изломанная, наитрагическая фигура «Пустынного сеятеля свободы» Алексея Карамазова. Иди и бери, что называется. Но перейти Рубикон, - для этого надо «эстетической вошью» преотчаяннейше перекинуться, потому вся прежняя «эстетика», вся прежняя «поэтика», высосанные из пальца и одевшие гениальный роман вавилонским саваном, рушатся и летят с этой точки к чертям, в воронку Дантова ада, тамошним вшам на съеденье (следует долгий перечень «блестящих» имён); а человеку, да ещё и учёному, да ещё и интеллигентному, да ещё и носящему камушки в «традицию», в «культуру», этакого зрелища просто не вынести – умом тронется, в шкап музейной крысой полезет и станет оттуда рыдать-рычать на весь мир Пушкинским:

«К чему стадам дары свободы?!!!»

... Итак, что же наш «Пустынный сеятель» и что с уходом от него братьев – каждого «совсем в другом роде»? Напомню оставленное в предыдущей главке: «Иван вдруг повернулся и пошел своею дорогой, уже не оборачиваясь. Похоже было на то, как вчера ушел от Алеши брат Дмитрий, хотя вчера было совсем в другом роде. Странное это замечаньице промелькнуло, как стрелка, в печальном уме Алеши, печальном и скорбном в эту минуту. Он немного подождал, глядя вслед брату. Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде» [Выделение моё. - Л.] (241; 14).

Достоевский позволяет г-ну Рассказчику видеть уход Ивана и вспоминать уход Дмитрия глазами Алёши, сознанием Алёши, позволяет ему войти в «печальный и скорбный ум» Алёши. Достоевский поставляет Алёшу одного – «вчера» и «сегодня» – на дороге к монастырю, и эти «вчера» и «сегодня» слипаются в его сознании в одно: братья от него уходят, вчера – Митя, сегодня – Иван. Оба брата пугают Алёшу желанием самоубиться: Митя – прямо теперь повеситься на раките, воткнутой у перекрёстка, Иван – «бросить кубок», с оговоркой бросить не теперь, а «к тридцати годам» (велика ли разница – в принципе?). Оба брата – и Митя, и Иван – изливают душу Алёше, пытаются «излечить» себя им, «ангелом и херувимом» и «послушником». Оба уходят от Алёши не то что ни с чем, а поражонными и разбитыми.

Митя: «Прощай. Не молись обо мне, не стою, да и не нужно совсем, совсем не нужно... не нуждаюсь вовсе! Прочь!» [Выделение моё. - Л.] (144; 14).

Иван: «Я брат, уезжая, думал, что имею на всем свете хоть тебя <...> а теперь вижу, что и в твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник. От формулы “всё позволено” я не отрекусь...» [Выделение моё. - Л.] (240; 14).

Оба брата – и Митя, и Иван – свободны в своём устремлении к «гибели и мраку», это часть той свободы, в которой Инквизитор, обращаясь к Пленнику, упрекает Христа. Что этому свободному, хотя и гибельному устремлению может противопоставить несчастный мальчик, как ему исполнить приказание Зосимы: «Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих» (72; 14)? Как ему быть «около», когда он лезет «над»?

Потеряв Митю, «Алеша пошел к монастырю. “Как же, как же я никогда его не увижу, что он говорит? - дико представлялось ему, - да завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу, что он такое говорит!”» [Выделение моё. - Л.] (144; 14).

Потеряв (в поисках Мити) Ивана, Алёша бежит к монастырю, и вовсе уже странное мелькает у него в мозгу: «“Pater Seraphicus” – это имя он откуда-то взял – откуда? - промелькнуло у Алеши. - Иван, бедный Иван, и когда же я теперь тебя увижу... Вот и скит, господи! Да, да, это он, это Pater Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки!”» [Выделение моё. - Л.] (241; 14).

И впрямь, Читатель, - вглядись, - в каждом случае «свой род» и своя катастрофа – зеркально! С Митей – «как же я никогда его не увижу... завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу»; с Иваном: «когда же я теперь тебя увижу... Pater Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки».

В том, что Алёша «нечист», во всяком случае, недостаточно «чист» для литературоведческой канонизации его во «святые», в «христоликие» и, по минимуму, в кандидаты в «русские иноки» (с оговоркой – «в мiру»), попрекала – и этого персонажа, и завравшихся коллег – д.ф.н. Людмила Сараскина, уже, с этим как раз попрёком здесь, в «Убийце», цитировавшаяся. Но что Алёша «крепко нечист», - до таких глубиновысот «русская критика» не нашла в себе силы подняться-прогнуться. А ведь и повод, и основания, и весьма серьёзные, бьющие прямо по сердцу закоренелых догматиков и с ними безутешно-заученно сострадающих мальчиков-девочек имеются, они, что называется, налицо, хотя от них, по традиции, принято прятать головки куда поглубже: я, дескать, не я, и хата не моя, а – Достоевского, который, как учили, «великий и даже гениальный путаник». Однако, всё просто, более чем просто. Ища Митю и «случайно» натыкаясь на «трактирную» встречу с Иваном, Алёша стремится и старается исполнить приказание «своего» старца Зосимы. Это приказание обычно передают в усечённом (от непонимания говоримого) виде: «Ступай и поспеши. Около братьев будь» (72; 14). На самом деле сказано так: «Оставь же меня. Молиться надо. Ступай и поспеши. Около братьев будь». Это слово, сказанное в рваном ритме, с подразумеваемою трудностию в дыхании уставшего старца механически относят к надобности самого Зосимы, между тем эта надобность естественно-необходимо распространяется на всех монастырских насельников – до последнего послушника. Вот, хотя бы – та же сцена: «Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси, молитву читай» [Выделение моё. - Л.] (71; 14).

Разумеется, Митю Алёша не может даже «нарочно» разыскать; самонадеянно нарочитый «исправитель» Алёша (или, по Карамазову-старшему, «исправник-направник») спешит в мимолётном мечтании о «деятельной любви», о хождении по чужим мукам – «как за больными», «как за малыми детьми»... Мальчик! (Вот, просили у меня «мальчика пожалеть – жалею). Иное в истории с Иваном: Ивана Алёша обречён разыскать, но только лишь затем, чтобы потерять в трактирном разговоре сердцем отрекшись от него: «это Pater Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки».

Отчего Алёша бежит брата Ивана, отчего вдруг отрекается и пытается спастись «от него» с помощью неведомого «Pater Seraphicus»? Кажется, так: Иван, философ и умница Иван сумел разглядеть в «милом отшельнике» (сколько снисходительности и иронии!) именно исправника-направника, становящегося не «около», а «над», «спасающего» подчинением себе, увидел главнейшее: в брате Алёше нет и тени братской любви, именно – братской, «на равных», любви свободной, но есть иное – любовь самовластная, научающая, направляющая, инквизиторова; Иван и высказал своё наблюдение, чем и заставил Алёшу бежать и молить о спасении «от него и навеки»: «а теперь вижу, что и в твоем сердце мне нет места, мой милый отшельник».

Это ведь ПРИГОВОР, Читатель! Этот «херувим», этот христосик, имеющий дар вызывать к себе всехнюю, всеобщую любовь, в своём сердце вовсе не имеет любви – даже к единственному единокровному брату, целиком и полностью родному ему существу, что уж там об «остальном» человечестве толковать! Его рецептик спасения, поданный Ивану, есть не что иное как те радужные бумажки, всучиваемые бедолаге Снегирёву «с высшей ноги». В сердце Алёши нет места ни для кого и ни для чего, кроме «славы» и «торжества» над повергнувшимися ниц, плачущими и целующими ноги – мечтательно – ему, «спасителю» и «благодетелю». «Направнику» и, прибавлю: невежде.

Вот ведь, Читатель, выторчивает, колется стрелкою в пяточке – Алёшино: «“Pater Seraphicus” – это имя он откуда-то взял – откуда? <...> Вот и скит, господи! Да, да, это он, это Pater Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки!”». Удивительнейшая стрелка, указующая. Коли вежды раскрыты. А коли нет? Г-жа Ветловская, к примеру, приступив с утверждения, что, дескать, «Только с известной натяжкой можно увязать “Pater Seraphicus” из “Фауста” со старцем Зосимой в “Братьях Карамазовых”»*****, тем не менее и натягивает, и увязывает... с Франциском Ассизским, точнее – через него. Очевидно – нонсенс, однако же, нашедший место в сусальных творениях. Туда ли глядят г-жа Ветловская со компания?

Напомню, из «Фауста»: дело идёт к развязке, ослеплённый Заботой деятель Фауст велит лемурам рыть ров, побеждать природу, «класть предел морской волне»; лемуры, подлинным хозяином и распорядителем коих был и остаётся Мефистофель, роют слепцу могилу; Фауст произносит патетический монолог:

... ясен предо мной

Конечный вывод мудрости земной:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой!

Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной

Дитя и муж, и старец пусть ведет,

Чтоб я увидел в блеске силы дивной

Свободный край, свободный мой народ!

Тогда сказал бы я: мгновенье,

Прекрасно ты, продлись, постой!..”

(перевод Н.А. Холодковского, 1878 год).

На этом, собственно, жизнь, подвиги и деяния Фауста оканчиваются, он мёртв. Чорт подводит чертою: «Нигде, ни в чем он счастьем не владел – / Влюблялся лишь в свое воображенье; / Последнее он удержать хотел, / Бедняк, пустое, жалкое мгновенье!». Лемуры кладут тело Фауста в гроб, вопят хором (и превизгливо): «Он брал при жизни все в кредит: / Кредиторов немало!». Уже раскрывается страшная адова пасть, готовая поглотить грешную душу выяснившегося до конца деятеля, но... появляются во множестве ангелы, поют о «пламени любви святой», язвящей Мефистофеля до волдырей, и исхищают «бессмертную часть Фауста».

Тут-то, в небесных пределах, и появляется в компании ещё двух Pater-ов Pater Seraphicus, святой отшельник. Миссия Pater-а Seraphicus-а – принимать отшедших из жизни блаженных, т.е. невинных младенцев, более ничем этот Pater ни Иоганну Вольфгангу, ни его доктору-чернокнижнику не пригодился, до бессмертной части души Фауста («чистого не довольно», как судят ангелы) Pater Seraphicus не касается; душу Фауста вымаливает у Богородицы (Mater gloriosa) душа кающейся Гретхен.

Исходный, Гётев Pater Seraphicus спасти не может, нет в нём спасения Фаусту.

Вот, вроде речь идёт о том, что грехи Фауста выкуплены любовью, но на самом-то деле это совсем не так: кондовейшая немецкая пастораль насквозь пробита – во-первых, торжеством победы (Небес над Адом), во-вторых – сентенциозным резюме «ангелов»: «Дух благородный зла избег, / Сподобился спасенья; / Кто жил, трудясь, стремясь весь век, - / Достоин искупленья»******.

Спасение деятельного Фауста – в его деятельности, в том, чтобы «прежде всего жизнь полюбить». Так – по Гёте. Но так ли – по Достоевскому?

Что русскому (критику) каша, в смысле – берёзовая, хе-хе, то немцу шпицрутен. Каша в головах дамоспод «заведующих» завелась преважнецкая и именно неудобоваримая, и одним шпицрутеном её, кашу сию, из их бубновых голов не выколотить. А надо. Надо, Федя, надо, - как говорилось в древнем синема. Продолжим – экзекуцию?..

Платон, кажется, в «Государстве», изрёк – на все времена: «из высочайшей свободы... проистекает сильнейшее и жесточайшее рабство». Инквизитор, винящий в «чрезмерности» Свободы-Любви Христа, поставляет на её место свою свободу и свою любовь, поставляет тиранию и ненависть. Он страшно деятелен, этот направник – Инквизитор. Фауст предсмертно восклицает в своём ослеплении: «Свободный край, свободный мой народ!», «Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной дитя и муж, и старец пусть ведет». Тотальная война за свободу. Исступлённое чаянье свободы, мёртво застывшей в колдовски остановленном мгновенье. Такой свободе отказано в жизни. Именно на эти «обстоятельства времени и места» указывает своей «стрелкой» Достоевский, указывает мимо всех и всяческих Францисков из Ассизи, указывает в главного европейского деятеля, под чьим знаком полыхает XIX век, указывает на Фауста, указывает на трагедию, выломившуюся из поэзии и властно шагнувшую в живую жизнь. На невозможность свести “Pater Seraphicus” к Зосиме – указывает.

Алёша не читал «Фауста», это с одной стороны, с другой – напрасная трата сил и времени искать в “Pater-е Seraphicus-е” Зосиму: нет его там, даже сумбуром безделушек на столике в келье – нет. Есть другое, совершенно другое. Есть отказ, отречение от Бога, от Небес, от их «представителя» на земле старца Зосимы и от его главного наставления: «молиться надо»; есть замещение молитвы – ясной и понятной молитвы, обращения ко Христу – сумбуром и невнятицей незнаемого и непонимаемого русским мальчиком («“Pater Seraphicus” – это имя он откуда-то взял – откуда?»). На выходе из трактира «Столичный город» предпоказано что случится совсем скоро в искании невнятного от звёздных небес в «Кане Галилейской», бессмертной частью своей восходящей к «звёздным небесам» самоубийцы Вертера – Гётевского же Вертера...

Ах, как хорошо смеётся Достоевский – совсем, кстати, не зло – над «русскими критиками», смеётся, спрятавшись под маской... ну, кого бы вы думали? - Алексея Карамазова. Смотри, Читатель, - глава «Раннее развитие», один русский мальчик, постарше, поучает другого русского мальчика, помладше: «Видите, чему я усмехнулся: я недавно прочел один отзыв одного заграничного немца, жившего в России, об нашей теперешней учащейся молодежи: “Покажите вы, - он пишет, - русскому школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною”. Никаких знаний и беззаветное самомнение – вот что хотел сказать немец про русского школьника» (502; 14). Те же, ведь абсолютно те же «звёздные небеса» и невежественное мечтание о них, тот же «скорый подвиг». Но ведь смеялся и прежде – из Ивановой маски смеялся, и всё туда же «стрелку» направляя: «Не стану я, разумеется, перебирать на этот счет все современные аксиомы русских мальчиков, все сплошь выведенные из европейских гипотез; потому что что там гипотеза, то у русского мальчика тотчас же аксиома, и не только у мальчиков, но, пожалуй, и у ихних профессоров, потому что и профессора русские весьма часто у нас теперь те же русские мальчики» (214; 14).

Аксиоматичность невеж – с самомнением непомерным и самолюбием, именно – с самолюбием! Что тут скажешь? Разве – вот: «В это самолюбие воплотился черт и залез во всё поколение, именно черт, - прибавил Алеша, вовсе не усмехнувшись, как подумал было глядевший в упор на него Коля» (503; 14).

Слова эти произносятся Алёшей уже после случившейся в случайном семействе Карамазовых, и прежде всего – с ним, а Алёшею, катастрофы. Произнося такие слова, не усмехнётся тот лишь, кто верно знает, что чорт «залез во всё поколение», и прежде всего – в него самого. Так – по Достоевскому. Вот, Читатель, смотри: «Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде».

Этот Алёшин видящий взгляд вызвал в рядах «русских критиков» немалое недоумение. Объяснений странному перекосу, наблюдаемому Алёшей в фигуре Ивана, довольно много, все они такие же кривые, несмотря на то, что смотрится-то будто бы хрустально-прямо, в шорах господствующей догмы. Из анекдотических припомню одно, принадлежащее, кажется, д.ф.н. Касаткиной; сия дама утверждает, что Достоевский показал этим виденьем, что Иван – воплотившийся Чорт, и для потверждения вытащила из пыльного шкапа сухую левую, с козлиным копытом ногу, принадлежащую на праве собственности инфернальному существу, да и присобачила её Ивану: вот, дескать, если и не хром, то хотя бы кривокопытен.

Но ведь вот, Читатель, - не-науке (хе-хе) известно: Чорт обычно садится на левое плечо, ближе к сердцу человека, таково поверье. Ангел, сидящий на другом плече, на правом, уравновешивает человека, «нейтрализует» бесовское искушение (отчеркну – это не-наука, такая же не-наука, как и рассуждения о сухой, козлиной ноге). Если одно плечо у Ивана, находящегося в перманентной нерешонности вопроса о бытии Божием, у Ивана, терзаемого и искушаемого бесом, оказалось ниже другого, вероятно следует предположить, что наконец-то в Иване нечто решилось, одно из существ – ангел или аггел – отошло, другое возобладало. Если отходит ангел, а бес побеждает, ниже должно оказаться левое, а не правое плечо (бес давит); но Алеша замечает обратное. Замечает, однако не понимает, что именно он увидел. Но ведь Достоевский не просто так показывает эти плечи, он-то – знает, наверное, что именно показывает, поигрывая в «лево-право», в «почву», в «народность», в «пушкинско-гоголевский» «русский дух» с... фаустовскими вкраплениями-аллюзиями-мотивами!

Резонно предположить (а за неимением иных вариантов и принять), что Иван в эту минуту нисколько не «хром». Иван, только что открывший Алёше измученную и измочаленную о парадоксы душу свою, объяснился и открылся брату, единственному ближнему своему, в любви – искренне, от всего сердца. Иван на минутку исцелел, в нём нерешонность его – меж сердцем и умом – прешла; исцелел, но не исцелился братом, как мечтал о том. Левое плечо его оказалось легче и выше правого, поскольку обуза с него сошла, спрыгнула и... залезла в приглянувшегося «милого» Алёшу. Обуза эта – Чорт.

... Нет, Читатель, ты как желаешь, а посмеивающийся дураком Ликушин стоит, и крепко стоит на том, что если уж искать в ком из персонажей «Братьев» «русского Фауста», так это в Алексее Фёдоровиче Карамазове, в деятеле, который, точно по слову Чорта-Мефистофеля: «Нигде, ни в чем он счастьем не владел – влюблялся лишь в свое воображенье»; который, точно по визгу лемуров: «Он брал при жизни все в кредит: кредиторов немало!» (это о «природной» одарённости бедного русского мальчика).

Мрак. Мрак и гибель. Две встречи-расставания с двумя братьями сконтаминировал Достоевский в мрачнеющем сознании Алёши: «Почти уже стала ночь, в тридцати шагах трудно уже было различать предметы» (141; 14); «Уже сильно смеркалось, и ему было почти страшно; что-то нарастало в нем новое, на что он не мог бы дать ответа. Поднялся опять, как вчера [с Митей. - Л.], ветер, и вековые сосны мрачно зашумели кругом него <...> Он почти бежал» [Выделение моё. - Л.] (241; 14).

Вот он – Алёша бегущий, сделанный Шагалом или нарочито примитизирующим, полудетским художником: испуг в огромных, глазуновской глазуньей, глазищах, скуфейка, сбившиеся, плохо мытые, темно слипшиеся светлые волоски, выставленные вперёд ручки (одна замотана тряпицей, в засохшей бурой крови: «бешеный мальчик» укусил), развевающаяся ряска, приколоченные к тулову гвоздиками деревенеющие ножки с маленькими ступнями в маленьких стоптанных по хождениям (всехний посланец-порученец, «Личарда») ботиночках...

Бежит... куда? В следующую неделю.

И Ликушин за ним – с маленькою же подписью.

 

* Фридрих II. Анти-Макиавелли. // Книга государя. СПб., 2004. С. 314-315.

** Джеромъ К. Джеромъ. Мiр сцены, любопытные нравы и обычаи его жителей. // Джеромъ К. Джеромъ. Собр. соч., т.VII. Т-во типо-литографии Владимиръ Чичеринъ въ Москвѣ. 189?-190?. С. 242. (Прислали подарком, состояние неплохое, но год выпуска установить затрудняюсь. Если кто сможет помочь, - уже признателен.)

*** С.Г. Бочаров. Пустынный сеятель и Великий инквизитор. // Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». Современное состояние изучения. М., 2007. С. 76.

**** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

***** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 338.

****** Цитируется по изданию: И.-В. Гёте. Фауст. СПб., 2004.

Всевидящее Око

(20 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:October 10th, 2009 08:25 am (UTC)
(Link)
Писала об этом, и еще раз напишу. Очень-очень Вам благодарна! "В сердце Алёши нет места ни для кого и ни для чего, кроме «славы» и «торжества» над повергнувшимися ниц, плачущими и целующими ноги – мечтательно – ему, «спасителю» и «благодетелю». «Направнику» и, прибавлю: невежде" - эти слова резанули меня по сердцу. Велик Достоевский, а Ваше прочтение удивительно. В комментариях всего не скажешь. Но попробую вкратце. Когда человек приходит в храм, как правило со скорбями и грузом ошибок и грехов, он искренне кается, получает облегчение и... тут же, практически тут!же впадает в фарисейство. Это я испытала на себе, в первую очередь. Сразу начинаешь всех спасать, учить и встаешь над другими, не очистясь, не приблизясь к Богу и никакого понятия не имея о любви. И так люди живут годами, не замечая за собой, что умерли душевно. По Алеше это видно. Он близок ко многим из нас, мне в том числе, как бы мы этому не сопротивлялись. Спасибо Вам большое!
[User Picture]
From:likushin
Date:October 12th, 2009 11:30 am (UTC)
(Link)
Удивительно как открыто Вы это написали. Вот где редкость и бриллиант. Запомнил.
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:October 13th, 2009 01:24 pm (UTC)
(Link)
Больших Вам творческих успехов и открытий!
[User Picture]
From:likushin
Date:October 12th, 2009 11:35 am (UTC)
(Link)
Заглянул - обмер: перепост. В ножки - и Вам, и Игорю, который "1960". Дай-то Бог за вами и за такими как вы самому подтянуться.
[User Picture]
From:origenic
Date:October 10th, 2009 11:48 am (UTC)
(Link)
[User Picture]
From:likushin
Date:October 12th, 2009 11:39 am (UTC)
(Link)
Прочёл, спасибо. Почему-то отметил следующее: "Если Господь принимает детей, ничем не проявивших своей веры и любви...".
Пошёл думать. Однако, если есть - хоть намёком - подсказка, уже признателен.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 04:59 pm (UTC)
(Link)
"Народность"», и «пушкинско-гоголевский» «русский дух» с... фаустовскими вкраплениями-аллюзиями-мотивами - ах, как сходится у тебя пазл!
А обложка - не нравится... некрасивая... ничего себе ТЗ дизайнерам ты написал)))
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 05:11 pm (UTC)
(Link)
Я и сам не без рукав, могу враз накарябать, на кой мне дизайнёры, пускай спят себе.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 05:29 pm (UTC)
(Link)
ах, ты ещё и рисуешь!
вот взял бы уже и "накарябал")))
всего-то делов - вошика нарисовать...
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 05:33 pm (UTC)
(Link)
Ну, накарябаю. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 05:49 pm (UTC)
(Link)
ура! люблю картинки!
хоть одна картинка тут у тебя будет, кроме фоновой)))
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 06:06 pm (UTC)
(Link)
Так её, что - сюда плюхать? Это ж ужас для эстетствующих. Вы ж первая сбежите с воздетыми горе руками.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 06:15 pm (UTC)
(Link)
Ой, да что ты... после твоих текстов тебе простится - любая картинка. Зато будет визуализация. А я - не сбегу) Ты, главное, нарисуй только.
зы. а было время, когда ты говорил, что с эстетикой у тебя плохо))) А теперь в эстеты записался, вот же - казус.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 06:22 pm (UTC)
(Link)
Ну, "простится" слишком сильный аванс. Но и не записался в эстеты, а пока только в эстетолюбцы. Отчеркну - в ранние. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 06:57 pm (UTC)
(Link)
Ты всё же - нарисуй, а? А в эстеты - зря не записался... красиво, однако)))
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 07:09 pm (UTC)
(Link)
Ролевой диссонанс. Моё дело в эстетов каменюками швырять - из любви, соответственно.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 07:33 pm (UTC)
(Link)
ага, странно всё это: оружие пролетариата... придуманные эстеты...
где только ты их увидел?
вывод один и тривиальный: любовь - зла)))
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 07:43 pm (UTC)
(Link)
Человечья - бесспорно. Эстеты на каждом углу. А каменюки пролетарии у Василия Блаженного спёрли - "литературным воровством". )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 08:21 pm (UTC)
(Link)
Угу, это они такой способ изобрели.
Просто "воровство" - уже не катит, а вот "литературное", это - да! совсем другое дело)))
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 08:32 pm (UTC)
(Link)
Сойдёмся на экспроприации с "упразднением". )

> Go to Top
LiveJournal.com