likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Шестая.

 

Сыном погибели называет Господь Иуду (Ин. 17: 12).

Слово это переводит Лютер не точно, но глубоко:

Потерянное дитя,

Das verlorene Kind.

Д. Мережковский. Иуда предатель

 

Я всё как-то смутно надеялся, что ты сам, Читатель, догадаешься, для чего тебе нужно иной раз почитать ликушинскую тягомотину, доверху набитую «орфоэпическими особенностями», но вдруг стукнуло в голову: а вдруг? вдруг будет поздно, вдруг догадка выйдет какой-нибудь «не такой», другой, изощрённее и извращённей, чем должно бы быть. Вот и решил, наконец, сам объясниться, так сказать, - «примите искренние уверения в моей к Вам... бла-бла-бла».

Приступлю прямо и за грудки: это ведь важное пишется, Читатель, важное, может, вовсе не потому, что правильное и верное, а важное само по себе, важное уже потому, что подобного никто ещё до Ликушина не предпринимал, никто так не экзекутировал последний великий роман Последней Великой Империи; и если даже Ликушин пишет сплошь глупости и врёт без меры, то ведь и глупости в этом роде, и враньё в этом роде ой как могут быть важны! У нас, в нашем русском мире, вообще нет вещи важнее глупости и вранья. У нас умное и честное всегда невнятно, всегда неудобоваримо, всегда зажовывается, проваливается непотреблённым-непротребным в никуда, отчего нас, кстати, европейские и заокеанские прагматики-утилитаристы постичь не в состоянии иначе как мифом «балалайка-матрёшка-водка». А на глупостях и вранье наш мир только и держится, потому уже, что вся наша история куда в большей степени литература (читай: «водка-матрёшка-балалайка»), чем где-нибудь ещё, а что такое литература, если не «глупость и враньё»? «Поэзия должна быть глуповата» и «много врут поэты» – формула как раз про нас и только про нас, ведь это у нас «поэт-в-россии-больше-чем-поэт», скороговоркой, вроде «на-дворе-трава-на-траве-дрова»: больше нигде в мире нет ни двора такого, ни травы такой, ни дров, одним только голым, русским языком наломанных. Слышишь, Читатель, - не-ет!
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Нет окончательное и бесповоротное.

... Две записи из тетрадей Достоевского: «Католичество с коммунизмом… Учением весьма нечистым, так сказать, даже обратно противоположным. Будь братом ou la mort» (148; 24)*. «Древняя трагедия – богослужение, а Шекспир отчаяние. Что отчаяннее Дон-Кихота. <...> Жертва жизни у Гете. Но этого мало: обществу надо действительного счастья и моленья <...>. Шекспир наших времен тоже вносил бы отчаяние. Но во времена Шекспира была еще крепка вера. Теперь же все действительно хотят счастья. Надо всем науки. Но наука еще захватила так мало людей. Общество не хочет бога, потому что бог противоречит науке. Ну вот и от литературы требуют плюсового последнего слова – счастья. Требуют изображения тех людей, которые счастливы и довольны воистину без бога и во имя науки и прекрасны, - и тех условий, при которых всё это может быть, то есть положительных изображений. Если хотите, человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив. Если же будет постоянно счастлив, то он тотчас же сделается глубоко несчастлив. <...> Чувство гармонии природы, как у Гете» (160-161; 24).

Прихотливо, но и не бессмысленно контаминируя, получаю: «Что отчаяннее Дон-Кихота. Шекспир наших времен тоже вносил бы отчаяние. Но во времена Шекспира была еще крепка вера. Жертва жизни у Гете. Общество не хочет бога, потому что бог противоречит науке. Теперь же все действительно хотят счастья. Будь братом ou la mort».

От отчаянья изнутри веры к изуверству устремлённости в наслаждение; крайности метафизики, конечно, но и последнее требует фанатизма и фанатиков; флагеллирующий авитализм на хрустальной дороге к изнеженно-распутной дольче вита; и вдруг: «чувство гармонии природы, как у Гёте»; фантасмагория невыразимая. Это – мозг Достоевского, прожигающий тебя, Читатель, не вопрошанием – ультиматумом в счастливом падении твоём ко дну несчастий: будь братом ou la mort!..

... Если центральная часть «трактирного триптиха» представляется в комнатном освещении – «вечереющие светы», так сказать, а левая, «садовая», с новыми жильцами посюстороннего Эдема – в ярких лучах неверного, фальшивого, мертвящего солнца (Смердяков: «Два раза грозили мне даже смертью»; Алексей [«спаситель»]: «это только, может быть, разговор...»), то картина на выходе из трактира, правая часть триптиха исполнена тревоги, открывающийся в ней мiр уже опрокинут во мрак, отсечён от целого, содрогается в пресмертной тоске и чуть не весь уже – неверное владение Ада.

Читывалось мне от «русских критиков», что, дескать, «все упреки инквизитора Христу сводятся к обвинению в неучастии в историческо-социальном процессе». Не стану отсылать к автору этой мягонькой, почти школярской формулки, поскольку, кажется, человек он усердно ищущий, а что на стенку не лезет, так это ведь и не всякому на роду писано – на стенки лезть. Остря и ставя на край бездны, т.е. говоря прямо и без оглядки, вижу это дело так, что Инквизитор высказывает своему Пленнику, в котором рад бы видеть Христа, претензию куда как страшнейшую: «Ты не созиждел на земле рая, бросил человекам, аки псам, кость Твоей хвалёной “свободы”, так знай, что мы, самозванные вожди и учители человечества, ушли от Тебя ко врагу и с ним вместе исправили подвиг Твой, и дали людям то, что только и могли им дать – ад!». Ад этот хоть и ряжен в райские хламиды, но адом остаётся: в нём пылают костры, в нём не перестают бунтовать против телег, подвозящих «райские» хлебы человечеству. По сути – не перестают бунтовать против фальшивого в своей неполноте чуда. Да, пафос Инквизитора бьёт в одну точку: чуда, мы требуем чуда – здесь и сейчас, Ты пришёл, Ты можешь – так исправь нас, даруй нам чудо, и мы вернёмся к Тебе!.. Самим фактом этого требования будто бы ко Христу Инквизитор куёт дело измены своему повелителю – «умному и страшному духу», на полноту чуда не способному, и на измену свою получает ответ – молчаливое цалование. Дело, собственно, не новое, в «историческо-социальном процессе» земно-адова бытия известное: заподозренному в измене подсаживают стукачка, выслушивают, улавливают, после зовут в кабинет, вручают пакет с жалованьем или кулёк с пайком, а на выходе садят пулю в затылок (вариантом: стилет под левую лопатку). Тут-то всё просто: «будь братом ou la mort

И ещё «проще»: кто в темнице тюремного замка гость и кто хозяин, кто у кого и чей пленник – Пленник у разоткровенничавшегося не в меру недоиезуита Инквизитора, или сам кардинал-ренегат в лапах у своего инфернального хозяина?

Однако, к чему этот ликушинский, этот «адский променад»? Да почти и ни к чему – к слову пришлось. А слово таково: в предыдущей главке давалась цитатка из «золотофондовской» г-жи Ветловской, будто бы истово верующей, что Пленник Инквизитора – истинно Христос, или, как выразился в своё время архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской), - «Христос не Второго пришествия». Цитацию повторю, звякнувшее словечко стоит того: «В апокрифических сочинениях говорится, что, когда наступят дни последней скорби и исполнятся, наконец, “времена и сроки”, придет Христос и убьет антихриста “дыханием уст Своих”. А в поэме Ивана Христос целует Великого инквизитора...» [Выделение моё. - Л.]**. Заметил ли ты, Читатель, - по выделенному, как ловко карточка передёрнута и что, собственно, бьётся этой карточкой, этим словцом?

Пока ты занят размышлением, подкину-ка я дровишек костру, т.е. ещё цитатку: «В период работы над “Братьями Карамазовыми” легенда об Агасфере была Достоевскому уже хорошо известна, в частности по одному из самых знаменитых произведений на этот сюжет – “Вечному жиду” Э.Сю. Замена, подсказываемая самой повестью и произведенная Достоевским, несет мощный полемический заряд. Герой повести, напечатанной на страницах “Московского телеграфа”, совершает чудеса в основном одного лишь свойства: он убивает преступников (в том числе и Великого инквизитора), восстанавливая справедливость, произнося фразу “Да коснется тебя перст Божий!”. Христос Достоевского пришел в мир, чтобы любить и сострадать. По словам В.Е. Ветловской, “хотел Иван того или не хотел, движение Христа в его поэме подчеркивает, по замыслу автора, милосердие и высоту самого Христа, не оставляющего своей любовью даже этого мрачного убийцу, «столь упорно и столь по-своему любящего человечество»”. Конфликт, таким образом, был <...> переосмыслен» [Выделение моё. - Л.]***.

Voilà, comme on fait la critique!**** - восторженно вопит дурак Ликушин. - Конфликт пе-ре-ос-мыс-лен! Да здравствует конфликт! Итожа рассуждение г-жи Ветловской, необходимо следует признать, что «милосердие и высота» «Христа», увиденного ею в Поэме Ивана, заключается ни в чём ином, как в «неоставлении любовью мрачного убийцы»-Инквизитора, сама же «любовь» выражена предельно ясно: «пришёл Христос и убил антихриста (сиречь Инквизитора) “дыханием уст своих”» (т.е. дал кулёк, а на выходе – пулю в затылок). Торжество «справедливости», убийца на убийцу, киллер на «массовика» – воистину адова логика в этой «науке»! Говорите, интеллигенция России против моратория на смертную казнь? Не верю, вижу: «перевод» Достоевского на язык апокрифа «победительной Божией любви» состоялся. Но ведь сказано: «И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса пред ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою» (Отк. 19, 20-21) [Выделение моё. - Л.]. Вот она – неэвклидова логика события: брошены на муку вечную живыми! Впрочем, что сравнивать: в Откровении – Второе пришествие, а у «русских критиков» – «неплановое», репетиция, игра, куклы... Всё это – набор мнимостей: «идеология символических форм» (по Бахтину), «наука», «литература»...

Но и для чего, спрашивается, и «вдруг» ряжеными в христиане толкователями эдакая «теодицейщина» разведена? Неужто ради одной только мыслишки укрепить шатающийся истукан «трактирного» цаловальщика – Алексея Карамазова? Или глубже и ширше, например так: утвердить «торжество Православия в недостаточно православном Достоевском»? Но тогда к чему здесь «апокрифические сочинения», к чему «Вечный жид» Эженя Сю?! Что это за «Христос» выходит, который, «по-жидовски» «любя и милуя», «восстанавливает справедливость» убийством? При чём здесь, господа дамы мои и господа мои господа, Достоевский? «Как же-с! - выскакивает из-под стола с «вещественными доказательствами» джентльмен-оппонент. - Разве вы и не знали-с, что г-н Достоевский известный еретик и “розовый христианин”? Он не только “Христа-не-Второго-пришествия” Господом нашиим готов был обрядить, но и Агасфера, и “Христа апокрифического”! Полноте, голубчик, перечитайте-ка лучше работу многоуважаемого товарища Багно, - там и другой, ещё более экзотический источник Поэмы приводится...»

Верно – приводится: «Во 2 и 3 номерах “Московского телеграфа” за 1830 г. была опубликована повесть, охарактеризованная как перевод испанской книги, принадлежащей перу Бартоломео де Окампо. В примечании переводчика было сказано: “Сия повесть есть перевод небольшой и ныне чрезвычайно редкой книжки, которая была напечатана в Лейдене, в 1569 году, на Испанском, Фламандском и Голландском языках, под названием: Удивительное судопроизводство. Из предисловия, которое переводим для наших читателей, видно, что таких книжек было в то время издано несколько: они погибли, сохранилась только одна из них, здесь вполне предлагаемая. За истину описанного в ней мы не ручаемся, и цела ли доныне Красная Книга в Лейдене, не знаем” <...> сюжет повести сводится к следующему: в Испании XVI столетия появляется Он; все узнают его, хотя никто не смеет назвать его имя. Он совершает чудеса, привлекая тем внимание инквизиции, которая бросает его в темницу. Во время допросов его ответы повергают инквизиторов в ужас. В полной растерянности они обращаются за советом к Великому инквизитору. Тот приказывает немедленно сжечь еретика. “Франиск Хименес де Циснерос, да коснется тебя перст Божий!”, – произносит, услышав этот приговор, таинственный незнакомец. В этот момент в Севилье умирает Великий инквизитор, а пленник удивительным образом исчезает из темницы»*****.

Нет, не устану повторять: удивительная эта наука – достоевсковедение, удивительно и её наукопроизводство! Не могу удержаться, дам – кодою – ещё кусочек, чтоб уж точно было, без недомолвок: «На протяжении всей повести никто ни разу не произносит его имя: “Кто этот человек? Это он, ответил Созим. Разумеется он! Возразил старик; да кто он? Это он, сказал снова Созим. Разве его имя: он? спросил Ахмет. Нет, ответил провожатый, но это он”. “Облокотившись на ветвь дерева, я отдыхал стоя. Он проходил мимо. Это был точно он, в своей белой одежде, с большим крестом на груди”. Сходным образом и Достоевский вводит в повествование Христа, видя в подобном необъяснимом узнавании его людьми, не смеющими назвать его имя, высшую художественную правду: “Он появляется тихо, незаметно, и вот все – странно это – узнают его. Это могло бы быть одним из лучших мест поэмы, то есть почему именно узнают его”»******.

Итак, «русские критики» решили за Достоевского, и решили в положительную сторону, что употребление местоимения «он» к убийственно чудотворящему Агасферу «Удивительного судопроизводства» («он же» «Вечный жид» Эженя Сю) и, равно, к Пленнику Поэмы Ивана Карамазова «со всей убедительностью» показывает тожество этих персонажей с Иисусом Христом Евангелий, а Иисус Христос Евангелий, по сей немудрёной логике, как раз и есть почти то же самое лицо, что и Алексей Фёдорович, «ангел» и «херувим» и «Христос нашего времени» (прости, Господи!). Оба убивцы, выходит?! (Усмехаясь: никак не поджидавшие эдакого выверта «русские критики» просто обязаны с этого места встать, пойти хоть куда-нибудь и смертельно подавиться лексемным бланманже.)

Реплика с места:

- Оно, конечно, известно, что «общество не хочет Бога, потому что Бог противоречит науке», а также что и от литературы, и от литературоведенья «требуют плюсового последнего слова – счастья. Требуют изображения тех людей, которые счастливы и довольны воистину без Бога и во имя науки и прекрасны, - и тех условий, при которых всё это может быть, то есть положительных изображений». Напомню – сказано Достоевским. Но вот откуда, неуважаемые, и для чего эдакий мрак образовался на третьей створке «трактирного триптиха», а?

«Ибо многие придут под именем Моим, и будут говорить, что это Я, и многих прельстят» (Мар. 13, 6).

Что ты видишь, Читатель, на этой створке? Младшие братья Карамазовы расстались вторым (чуть не насильным) цалованием, Иван успел до этого «пнуть» младшего братца – известно, в сердцах: «Ну иди теперь к твоему Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя, так еще, пожалуй, на меня рассердишься, что я тебя задержал» (241; 14). Все, кажется, в примонастырском Скотопригоньевске известны, что старец не жилец, все, кроме, пожалуй, одной только пришлой («за шесть вёрст») Вышегорки с девочкою Лизаветою на руках, она-то Зосиме «двадцать лет» жизни только что напророчила. Для чего Ивану дано произнести эту фразу, нешто только «лишним» напоминанием читателю о бренности жизни человеческой понадобилась она Достоевскому, али внезапным, внешне почти и немотивированным (пока, пока!) отсылом к Гёте и его «Фаусту»?

«Фауст», конечно, важен, и как ещё важен! Важен не так, как это видят «русские критики», в том числе и во первых строках – г-жа Ветловская, посвятившая “Pater'у Seraphicus'у” и Франциску Ассизскому (вот уж не к чорту веник) отдельную и довольно-таки елеистую, в смысле католического прозелитства, работку. Иван ведь именно пинает Алёшеньку, пинает «милого послушника», пинает издевательски, изощрённо-насмешливо, тонко, да так тонко, что и не видели сего до последнего времени. Позднее, когда романная катастрофа уже случится, Иван не столько, может, напомнит, сколько попытается наконец объяснить братцу этот свой пинок (тут-то, на выходе из трактира Алёша ничего в язвительности Ивана не понял): «Алексей Федорович, - проговорил он с холодною усмешкой, - я пророков и эпилептиков не терплю; посланников божиих особенно, вы это слишком знаете» [Выделение моё. - Л.] (40; 15). (Нотабенька: обычно «пророков и посланников божиих» относят к Алёше, честь именования «эпилептиком» оставляя за «передовым» (в смысле «мяса») фантазёр-мерзавцем Смердяковым, забывая при этом, что от матери-кликуши эпилепсия досталась в наследство миряку-Алёше, самого же Ивана болезнь, видимо, миновала, ну да это только «половина дела».) Главное, пожалуй, здесь в том, что, во-первых, необходимо отстранить себя от всех и всяческих «бахтинистских уклонов», отрешиться от засевшего в подкорке убеждения в том, что фраза «Ну иди теперь к твоему Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя, так еще, пожалуй, на меня рассердишься, что я тебя задержал» произносится полифонично равноголосым с Достоевским-автором персонажем-Иваном, нет – фраза эта целиком и полностью собственность Достоевского, хотя бы уже потому, что в ней он выговаривает большее, нежели известно Ивану. Большее это заключается в страстно ожидаемом Алёшей от старца Зосимы «последнем слове», и ожидание это сколь исполнено нетерпеливой надежды на дарование некоей «чудесной власти» (ведь слава старца «была как бы собственным его торжеством»), столь же в нём набито и посюстороннего, оно все, целиком, полностью – посюсторонне: слава-то надобна Алёше здесь, а не там, теперь, а не когда-нибудь! О, Иван, сам не желающий ждать «мирового финала» и «момента вечной гармонии», лучше чем кто другой уловил братца своего Алёшу, всю суть его, всё нутро, уловил на самовластном и самозванном обетовании «спасения» на глазах «воскресших» европейских мертвецов, при одном только малом условьице, и без того уж Иваном почти (минус самоубийственная бравада) исполненном: «прежде всего на свете жизнь полюбить». Достоевский и другое, и важнейшее проговаривает здесь через Ивана, так же Ивану «не известное», Иваном страстно и презрительно отторгаемое, - проговаривает юношеское кредо Александра Герцена: «Если глубоко всмотреться в жизнь, конечно, высшее благо есть само существование <...> Настоящее есть реальная сфера бытия. <...> Цель жизни – жизнь» [Выделение моё. - Л.]*******.

Яд Ивановых слов о «пророке, эпилептике и божием посланнике» изничтожает надетую на симпатичную мордашку «послушника» личину «ангела и херувима», «божиего человека», открывает всю посюсторонность его страстного устремления ни в коем разе не пренебрегать «настоящим в пользу грядущего», «всасывать все окружающее и разливать в него свое», ловить «каждое наслаждение», пускай это наслаждение ловится чуть не над гробом, пускай оно лишь иллюзия обретения «чудесной власти» посредством последнего, предсмертного, но чудесного, но волшебного слова! Впрочем, может быть и иное, разве только «пророк и божий посланник» не помнит Евангельского: «Бог же есть не Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» (Лук. 20, 38). Иронически именуя умирающего старца Гётевым, небесным Pater'ом Seraphicus'ом, для которого смерть по определению уже невозможна, Иван, иронией своей, «приземляет» Зосиму, делает его только лишь посюсторонним, лишает его Вечной Жизни, но – не на самом деле Зосиму, а Зосиму как факт сознания «пророка и божиего посланника», юного лицемера и фарисея брата своего Алёши.

В конце-то концов, это ведь Ивану поручено не о себе, всё подвергающем сомнению философе сказать, а об Алёше: «что там [в Европе. - Л.] гипотеза, то у русского мальчика тотчас же аксиома» (214; 14); это ведь Алёша известен своей «аксиоматичностью». Вот, Читатель, смотри – г-н Рассказчик разрывает тёмненькую ряску Алёши, лезет вовнутрь, натягивает на себя, подслеповато щурится и видит:

«Иван вдруг повернулся и пошел своею дорогой, уже не оборачиваясь. Похоже было на то, как вчера ушел от Алеши брат Дмитрий, хотя вчера было совсем в другом роде. Странное это замечаньице промелькнуло, как стрелка, в печальном уме Алеши, печальном и скорбном в эту минуту. Он немного подождал, глядя вслед брату. Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде» [Выделение моё. - Л.] (241; 14).

Общее место достоевистики на этой точке – Алёша будто бы печалится и скорбит «инквизиторству» Ивана, его «неисцелимости», болеет от невозможности для него «спасения» по Алёшиному рецепту. Нисколько не смущаются исторгатели подобных воззрений, что излюбленный их герой, по сути, есть христосик без чуда, самопровозглашонный, мало что в жизни смыслящий христосик, ко многим лезший с помощью, с научением, с наставлением, и никому не смогший помочь и научить, никого «на путь истинный» не наставивший, сам оставленный всеми, и прежде всего братьями своими, оттого уже, что сам-то он, Алёша, братства-то и не терпит, сам-то он непременно «на высшую ногу» желает вскочить. Вот и ушли от него: Митя – вчера и «совсем в другом роде», Иван – сегодня и тоже «совсем в другом роде».

Однако, об этих «родах», о печалях и плечах, обо всём прочем, что следует в развитие и продолжение – через неделю. На прощанье напомню тебе, Читатель, - из Анатоля Франса: «Безумие революции было в том, что она хотела восстановить добродетель на земле. А когда хотят сделать людей добрыми и мудрыми, терпимыми и благородными, то неизбежно приходят к желанию убить их всех. Робеспьер верил в добродетель: он создал Террор. Марат верил в справедливость: он требовал двухсот тысяч голов»********.

Что может быть страшней и кровожадней инквизитора на страже трона и порядка, инквизитора-консерватора? - только инквизитор-революционер, социал-христианин, ставший вдруг на русскую почву.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 283.

*** В.Е. Багно. К источникам поэмы «Великий инквизитор». // Материалы и исследования. № 6. Л., 1985. С. 113-114.

**** Voilà, comme on fait la critique! - Вот как делается критика! (франц.).

***** В.Е. Багно. К источникам поэмы «Великий инквизитор». // Материалы и исследования. № 6. Л., 1985. С. 108-109.

****** Там же. С. 109-110.

******* Цель жизни – жизнь. М., 1984. С. 5-6.

******** Франс А. Собр. соч. в 8 тт. М., 1958. Т. 2, с. 536.

 

Всевидящее Око
Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, критика, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 83 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…