likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Пятая.

 

Зло сначала общается с нами как

с господином, потом как с сотрудником

и наконец само делается господином.

Н.Бердяев

 

Давно уже я вывел для себя (повторю – для себя) «формулу чтения Достоевского»: Достоевского следует читать в состоянии полнейшего самоотрицания, ис-ступив из себя, отставив себя в угол, в тот, что подальше, потемней и посырее, читать изглоданною нервом душой, которую надо успеть при первых же открывшихся строках нанизать на оголённый, брызжущий нетерпением рассудок, - тогда есть шанс дойти до Достоевского, приблизиться к нему, к его напряжонной мысли, к его надрывно бьющемуся сердцу. Если и помыслить такое состояние тебе неприятно, сознание его хотя бы в предощущении вызывает у тебя брезгливое отторжение, - тебе нечего делать у Достоевского, ты останешься чужим ему, и он надолго, а может, и навсегда отвернётся от тебя: вечность открывается только открывшимся к ней, пребывающим в аффекте «квадриллиона километров»; если этого нет – ступай к великолепному в своём роде Чехову, в нём всё конечно, близко к детерминизму и незагадочно, даже если облечено лёгкой дымкой каких-нибудь возглашений, вуалькой намёков, недомолвок, догадок. «Практичного» Чехова любят на вишнёвых подмостках постхристианского Запада и в чайно-чаечном кружке нашей околодеистской интеллигенции; «мистического» Достоевского эти пингвино-буржуазные дамоспода боятся прочесть «на самом деле», как сказано и прописано: «вдруг он взорвёт и изничтожит и без того хрупкий, но и милый, но и такой уютный наш мiр, наш, можно сказать, мiрок, а это – негуманно-с!»*
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

В ряду современных толкователей Достоевского имеется одно почти исключение – профессор русского языка и литературы Джорджтаунского университета (США) Ольга Меерсон. Госпожа эта вполне, кажется, привольно ощущает себя в рамках традиционных воззрений на Достоевского и его последний роман, старательно подносит камушки к основанию догматической башни, но в её хождениях по кругам чортова лабиринта замечается некая аномалия: живая мысль то и дело ставит г-же Меерсон подножку, понуждает валиться и падать «на ровных местах», с исторжением – почти полубессознательным – чего-то эвриковидного, например: «У Достоевского <...> если что где запрятано и замазано, то там-то и стоит поискать, причём подчас найти можно ключ к самым драматичным или трагическим событиям сюжета...»**; или вот: «Если отнестись к Достоевскому покровительственно: дескать, стиль небрежный и ошибки есть – то мы его тем самым ставим ниже себя и овеществляем. В таком случае мы и сами становимся объектом его стилистической манипуляции – поскольку не замечаем, что это он нас запутал, а не мы его удачно “поправили”. Если же попробовать усмотреть в его “оговорке” намерение, то и с ним самим можно вступить в личностный диалог, проникнувшись тем, что наше сомнение может нам что-то важное сообщить о мире его героев: может быть, автор намекает нам на...»***.

«Нам-на-нам-на-нам-наи... каит-каит-каит». Птицеслово, вне воли автора, само проговаривает хранимый за словом смысл. Оставим пока стилистическую невнятицу дальнейшей, от г-жи Меерсон, каинятины: на что нам «дельфийский оракул», когда манит и зовёт сомнение в самóм демиурге, в «намекающем» и «замазывающем» Авторе. И тут если не всё, то решительно многое зависит от устройства органа зрения: одному видится хаос и сумбур, другому – чередование несоединимых, бьющих одно другое цветовых пятен, третьему – строгая гармония древней фрески (пародируя фэнтазийную «иконопись» г-жи Т.Касаткиной).

На фреске – четыре фигуры: онемевший Великий инквизитор, цалующий его Пленник, Алёша с его двойным цалованием, отданным брату Ивану. Комментариев к этой картине томá и томá, приведу, силясь не посмеяться, только три цитаты из классического для догматиков труда г-жи В.Е. Ветловской, в них – выражение общего тренда, во всей его беспомощной растерянности и самоутвердительном лукавстве.

Нумер 1: «Любовь <...> есть дело Божье. Вот почему поцелуй Христа есть не только признание Великого инквизитора, как, может быть, хотел Иван, но <...> и приговор ему. Целуя этого Своего “отступника” и богоборца, сознательно идущего путями дьявола, Христос <...> “убивает” его “дыханьем уст Своих”, ибо, отмечая Свое и Божье в душах тех, кто против Бога выступает, Он обессмысливает тем самым его бунт»****.

Нумер 2: «Заметим, что не только Христос целует Великого инквизитора, но и Алеша целует Ивана, и его поцелуй несет тот же двоякий смысл, что и поцелуй Христа. <...> когда Алеша это делает, Иван кричит с “каким-то восторгом”: “Литературное воровство!.. это ты украл из моей поэмы!” (14; 240). <...> Фигуры антихриста и дьявола возникают при этом в сознании читателя рядом с фигурой Ивана»*****.

Нумер 3: «В апокрифических сочинениях говорится, что, когда наступят дни последней скорби и исполнятся, наконец, “времена и сроки”, придет Христос и убьет антихриста “дыханием уст Своих”. А в поэме Ивана Христос целует Великого инквизитора...»******.

Кто вообще дал право «русским критикам» называть Пленника Христом? Достоевский? - нет; автор Поэмы Иван? - тоже нет. Они сами догадались – слишком уж похож, этого довольно. Но ведь можно и так «догадаться», что Иван Карамазов переводит в драматический и трагедийный план ситуацию Гоголевской комедии «Ревизор», снимая одно из главных действующих лиц – смех, - что, это ново для «русских критиков»? Тоже нет. Один из исследователей Гоголевской эсхатологии подметил: «Уже в завязке “Ревизора” Гоголь дает понять о духовном смысле предстоящей ревизии: “советую тебе взять предосторожность, ибо он может приехать во всякий час”, - пишет Городничему Чмыхов. Параллельное место в Евангелии в некоторых изданиях называется: “увещание к бодрствованию”. Ср. Мф. 24.42: “Итак, бодрствуйте на всякое время и молитесь, да сподобитесь избежать всех сих будущих бедствий и предстать пред Cына Человеческого”. <...> Чмыхов подчеркивает, что проверяющий чиновник “представляет себя частным лицом” и предполагает возможное проживание его “инкогнито”. <...> Есть известная связь между инкогнито и самозванством. Инкогнито так же, как и самозванство (но, быть может, без его худых целей), предполагает существование под вымышленным именем. <...> Хлестаков же - “молодой человек, лет двадцати трех”. <...> Хлестакову так же, как Лжедмитрию I, - 23 года. Историк Смутного времени Р.Г. Скрынников пишет: “После свидания с королем [Сигизмундом] самозванец <...> заказал парадный портрет. Надпись к портрету <...> гласила: «Дмитрий Иванович, великий князь Московии 1604 г. в возрасте своем 23».” <...> только Гоголь взглянул на самозванство не с точки зрения вообще Истории, а именно Св. Истории»*******.

Такой вот «ревизор» и такая «ревизия»; но хоть убейте, я нигде в тексте Поэмы не вижу, что Пленник своим цалованием кого-то убивает. Как можно мертвецу мёртвого убить?

В 1905 г. Андрей Белый написал: «Достоевский привел в болото, надо искать других путей»; через год прибавил: «... кажется, нам подчас, будто Достоевский вспахал ненужные пространства нашей души: его великий труд иногда – труд безрезультатный... Мы должны бороться с Достоевским...»********. Борьба растянулась на столетье с гаком, «болото» оказалось непроходимым для прямоходцев. Точка, из которой строятся все рассуждения о «трёх поцалуях» (сказка какая-то дикая), продавлена твёрдым грифелем во лбу «иконографического» Алёши: он – «русский инок», «человеколюбец», ко всем милостивый, по смерти отца почти всегда весёлый, безотказный, он «ангел» и «херувим». Ткни грифель мимо фигуры, отбрось приснопамятные «некие «твердые ориентиры добра и зла», «назначь» в положительные герои другого персонажа, угадай его в запрятках и замазках Достоевского – вся эта херувимодицея в миг рассыпается, из неё начинают лезть, выторчивать и вываливаться какие-то ржавые пружинки, чорные кривые гвозди, оставшаяся от пожранной ухи рыбья требуха. Если идти от «логики» г-жи Ветловской, то передразнивающий «литературного Христа»-Пленника Алёша своим цалованием насмерть гвоздит брата Ивана, с контрольным, по-ландкнехтски, доцаловыванием-мизерикордией: чтоб не мучился долго. В этом смысле Алёша «литературно ворует» у брата Ивана Жизнь Вечную. (Кстати: уха здесь, т.е. варёная, мёртвая рыба, которую вкушает Алёша, - тоже символ, знак антихристианский, равно как и место, где собрались Алёша-«ангел» и Иван-«чорт»; это та же пьяная, заправленная развратцем похлёбка, какую Фёдор Павлович сулил своему младшенькому; вот он до неё и добрался наконец.)*********

Догматики смотрят с изумлением на загадочную фреску и гадательно врут: вроде «то», но «в то же время» и «не то»; как быть? Скажем, что «то»: нам – поверят, это же мы, т.е. мы-учёные сказали!

Но вот что смеет думать по сему поводу вовсе не учёный и не богослов Ликушин: мир есть, пока Слово звучит, пока Оно длится; как в начале было Слово, так при конце, верно, будет обнуляющий однажды сказанное бесконечный Жест: «И тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаке с силою и славою великою» (Лук. 21, 27). Не со Словом Слово, а с силою и славою великою! Следует полагать, продолжает смиренно рассуждать Ликушин, что пришедший в мiр Антихрист «так же» исполнен жеста, он весь – жест, даже выговариваемое им не более чем пустая оболочка слов, «жест говорящий», лживый, украдчивый; не так ли видит сие Ефрем Сирин:

«... от скверной девы (ex spurccissima muliere) родится его [диавола. - Л.] орудие, но сие не значит, что он воплотится; придет же всескверный, как тать (=вор), в таком образе, чтобы прельстить всех. Придет смиренный, кроткий, ненавистник, как скажет о себе, неправды, отвращающийся идолов, предпочитающий благочестие, добрый, нищелюбивый, в высокой степени благообразный, постоянный, ко всем ласковый, уважающий особенно народ Иудейский, потому что он будет ожидать его пришествия. А при всем этом с великой властью сотворит он знамения, чудеса и ужасы и примет хитрые меры всем угодить, чтобы в скором времени полюбил его народ. Не будет брать даров, говорить гневно, показывать пасмурного вида, но благополучною наружностью станет обольщать мир, пока не воцарится. Поэтому, когда многие сословия и народы увидят такие добродетели и силы, все вдруг возымеют одну мысль и с великой радостью провозгласят его царем, говоря друг другу: найдется ли еще человек столь добрый, праведный?»**********.

Сплошной жест вАнтихристе, упоминание о том, что он «ненавистник, как скажет о себе, неправды» и «Не будет... говорить гневно» тоже чистый жест, т.е. чистая ложь сего деятеля о себе любимом. Промелькнувшее слово его – не творческое, оно крадено, оно само по себе воровство – и объект, и действие по отношению к объекту. Антихрист – Иуда по отношению к Христу и к человеку, Иуда, по сути – первый исторический антихрист. Цалование, в какие ряски новых исторических эпох не рядился бы этот персонаж, выдаёт в нём архетипическую личность, предателя всех и вся, себя и Бога в себе – прежде всего, оттого уже, что, по Марксу: «Задача истории... с тех пор как исчезла правда потустороннего мира, - утвердить правду посюстороннего мира».

Дозволив Алёше полемически допустить сотворённость Бога и чорта человеком, Достоевский и выказывает этого «ангела» целиком, и придаёт резкости изображению: «А ты удивительно как умеешь оборачивать словечки, как говорит Полоний в “Гамлете”» (217; 14)***********, - смеётся, признавая ловкость брата, Иван. Комментаторы ПСС Достоевского приводят выдержку из оригинала («Гамлет», действие 1, сцена 3): «В переводе А. Кронеберга они [словечки – Л.] звучат так:

А Гамлету ты можешь верить вот как <...>

Не верь его словам: они обманут;

Они не то, чем кажутся снаружи.

Ходатаи преступных наслаждений,

Они звучат, как набожных обеты,

Чтоб легче обольстить» (552; 14).

Дальше комментаторы не идут, дальше для них – эвклидов тупик, табу, дальше – разрушение «канонического образа» человеколюбца и правдоносца Алёши: это ведь его слова Иван видит не тем, «чем они кажутся снаружи», это ведь «обеты набожного послушника» звучат, «чтоб легче обольстить». И вот попробуй на этой точке остаться с утверждением, что здесь имеет место только лишь «стилистическая манипуляция» Достоевского сознанием читателя, что весь вопрос замкнут в узкоспецифической проблематике «поэтики романа “Братья Карамазовы”». Такое утверждение будет представлять собою классический образец палимпсеста, когда «затёрки и замазки» Достоевского смываются, а поверх смытого наносится совершенно противное оригиналу. Хотя почему «будет» – есть. Вся «русская критика» и есть палимпсест.

Оппонент воскликнет: но Иван искажон, Иван искорёжен, он видит «не так» и «не то», ему верить на слово никак нельзя! Спрашивается: а Достоевскому – можно верить? а старцу Зосиме – можно? (В царстве полифонии отчего ж Автора и персонажа на одну полку – в виде «автономных нравственных объектов» – не поставить?) Даже Смердякову – и тому можно и нужно верить, но только в одном только его «последнем слове», в «посмертной записке», где он поставляет себя наконец именно «автономным нравственным объектом» (в чём ему все поголовно отказывают), да-с.

«Как – Смердяков! при чём здесь Смердяков?» - изумляется оппонент. Забавная он личность, этот оппонент, дискретноватая слегка, впрочем, как и должно быть слегка блажноватому «русскому критику». Все ведь привыкли видеть что? - трактир, стол, цалование; трактир, крыльцо, цалование (это всё Алёша с Иваном); Севилья, темница, цалование (это уже Инквизитор и Пленник). Но вся картина-то, но вся «подкасаткинская» фреска-то – целиком – триптих, господа, и все эти цалования есть только лишь одна, центральная её часть!

Искусствовед-экскурсовод из Ликушина тоже аховый, но и не боги к горшкам приставлены, а на безлюдье и Фома дворянин, была не была !..

В левой части триптиха мы видим, Читатель, Митин Сад Исповеди, архетипически восходящий к садам райским, к Эдему; впрочем, в этом, в нашем, в посюстороннем саду, как известно, середина «была пустая, под лужайкой, на которой накашивалось в лето несколько пудов сена», и сад этот «отдавался хозяйкой с весны внаем за несколько рублей» (96; 14). Нотабенькою, замечу: эк ведь Фёдор Михалыч расстарался «затирать и замазывать» – вот, в Эдеме, в Жизни Вечной посреди сада не пусто было, а древо познания яблоком наливным манило, а тут что? - проза жизни, покосистая лужайка, да и всего-то, вместе с ягодой-малиной, крыжовником, смородиной, с грядками отдающаяся внаём за несколько рублей на цельное лето! Первочеловека, нового Адама-Мити след простыл, впрочем, он разыскивается, но кто-то же в саде том есть?

Есть, как же, вот: «раздался опять аккорд и фистула залилась последним куплетом [это после куплета о «царской короне». - Л.]:

Сколько ни стараться

Стану удаляться,

Жизнью наслажда-а-аться

И в столице жить!

Не буду тужить.

Совсем не буду тужить,

Совсем даже не намерен тужить!» (206; 14).

«Замазывает», говорит критик, Достоевский, «затирает»? Абы какие куплетики подсовывает? Эк вас, хе-хе! Да вот же она, вся посюсторонняя жизнь в её «правде», с её «герценовскими» наслаждениями, при «исчезнувшей» правде потусторонней: «Если глубоко всмотреться в жизнь, конечно, высшее благо есть само существование – какие бы внешние обстановки ни были. Когда это поймут – поймут и что в мире нет ничего глупее, как пренебрегать настоящим в пользу грядущего. Настоящее есть реальная сфера бытия. Каждую минуту, каждое наслаждение должно ловить, душа беспрерывно должна быть раскрыта, наполняться, всасывать все окружающее и разливать в него свое. Цель жизни – жизнь. Жизнь в этой форме, в том развитии, в котором поставлено существо, т[о] е[сть] <...> цель человека – жизнь человеческая”» [Выделение моё. - Л.]************.

Только «фистула» отзаливалась (лакей Смердяков то есть), тут... «Тут случилась неожиданность: Алеша вдруг чихнул» (206; 14). Ты наверно улыбнёшься этой детальке, Читатель, - чихнул, эка невидаль, вполне естественное отправление молодого организма. Но ведь вот же: «У Достоевского <...> если что где запрятано и замазано, то там-то и стоит поискать, причём подчас найти можно ключ к самым драматичным или трагическим событиям сюжета...» Открываем Владимира Даля, на статье к словечку «чихать», читаем (будь здоров, Читатель!): «К слову чихнул, правда!.. Чох на правду... Чох на ветер: шкура на шест, а голова – чертям в сучку играть (бранное пожелание)!» Забавно, не правда ли: Достоевский понудил Алёшу чихнуть для подтверждения правды выпетого Смердяковым куплетца, для утверждения пока ещё не высказанной, но уже пропетой формулки: «все должны прежде всего на свете жизнь полюбить» (210; 14). Смеюсь, да и полно: уж не со Смердяковской-то фистулы «ангел» Алёша брата Ивана жизни поучать стал! Не много ли лакею чести, с одной стороны, а с другой – нет ли здесь рецидива «литературного воровства»?

Но ведь и есть, факт ведь – попался! Собачью медаль Ликушину за гражданский поступок.

Вот, видишь, голубчик оппонент, а ты изумлялся: «Как – Смердяков! при чём здесь Смердяков?» Ещё как при чём, говорю ж – трип-тих! Встречайте – господин Смердяков, при даме-с: «Это был действительно Смердяков, разодетый, напомаженный и чуть ли не завитой, в лакированных ботинках. Гитара лежала на скамейке. Дама же была Марья Кондратьевна, хозяйкина дочка; платье на ней было светло-голубое, с двухаршинным хвостом; девушка была еще молоденькая и недурная бы собой, но с очень уж круглым лицом и со страшными веснушками» (206; 14).

Ликушин уже подсовывал тебе, Читатель, один хвост, вот, пришло время сделать репете, по занесённым в судебный протокол приметам: «хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки, в аршин длиной, бурый» (86; 15), он тут прямо как на столе «с вещественными доказательствами», а владелец (хвоста, не стола) – под столом, «где ж ему сидеть, как не там?» (117; 15). Девица же «со страшными веснушками», она как бы за двоих хвост волочёт – за себя и за напомаженного ухажора своего, но и не в этом дело: главное – владелец хвоста, «известного сорта русский джентльмен», приживала мiра, и посюстороннего, и потустороннего, он тоже здесь – на левой створке триптиха. По чортовой «наводке» непризнанный, внезаконный брат Карамазовых Смердяков и провожает Алексея Фёдоровича из левой части триптиха в центральную, в самое пекло – в трактир «Столичный город».

По принципу замещения (Алёша ищет в Саду Митю – находит Смердякова), Смердяков в Саду – новый и новейший Адам, но это Адам со скопческой физиономией, Адам, обречённый бесплодию. И однако он – с «дамой», с «Евой», с Марьей Кондратьевною. Так зарождается новый, посюсторонний мир и новый, с посюсторонними наслаждениями «рай» нового «Христа» Алексея Карамазова, который за своими жильцами следит исподтишка, подслушивает.

Вот «икона»-то выходит – к «житию»-то в пару! Вот откуда бы доктору иконописецких наук «русскому критику» Касаткиной вдохновенье черпать!..

Но есть и другая сторона дела, почти вся «пока ещё очень неясная», размещённая с правой стороны от «трактирного» центра. Мы внимательнейше рассмотрим её через неделю, Читатель, а пока, на прощанье, послушай-ка одну вещицу, в исполнении мистического хора из заключительной части Гётева «Фауста», вот, они уже начали, уже поют о посюстороннем:

Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis – Всё преходящее только подобие (нем.)...

 

* «Нередко высказывалось мнение: счастье еще, что его “Карамазовы” не окончены, не то они взорвали бы не только русскую литературу, но и всю Россию, и все человечество». - Г.Гессе. Собр. Соч. В 8 тт. Том 8. С. 77. Харьков. 1995.

** О. Меерсон. Четвёртый брат или козёл отпущения ex machina? // Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». Современное состояние изучения. М., 2007. С. 572.

*** Там же. С. 574.

**** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 284.

***** Там же. С. 284.

****** Там же. С. 283.

******* Глянц В.М. Гоголь и Апокалипсис. М., 2004. С. 53, 65.

******** Цит. по: В.И. Сахаров. Достоевский, символисты и Александр Блок. // Материалы и исследования. № 6. Л., 1985. С. 170-171.

********* «... “Купцы этого сильно опасались, - продолжает Гоголь, - ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром. <...> Долго еще, во время даже самых прибыточных сделок, купцы, отправляясь в трактир запивать их чаем, поговаривали об антихристе”. <...> «Как “рыба” в христианской символике обозначает Христа, так, должно быть, “тухлая рыба” – признак перевертыша, противника Христа – антихриста. (Ср. Мф. 7.15: “Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные”.) Овечья одежда “пророка” (нагольный тулуп) с таким говорящим запахом как будто бы открывает в нем лжепророка. Но лжепророк Апокалипсиса (или “другой зверь”) - правая рука антихриста (“первого зверя”) должен бы не обличать его, называя антихристом, а возвещать о явлении Мессии». - Глянц В.М. Гоголь и Апокалипсис. М., 2004. С. 153-154, 156.

********** Ефрем Сирин. Слово [38] на пришествие Господне, на скончание мира и на пришествие Антихриста. // Книга об Антихристе. СПб., 2007. С. 294-295.

*********** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

************ Цель жизни – жизнь. М., 1984. С. 5-6.

 

Всевидящее Око
Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 69 comments

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…