?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

September 19th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:08 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Четвёртая.

 

Я осуждаю не слова, эти отборные

и драгоценные сосуды, а то вино заблуждения,

которое подносят нам в них пьяные учителя.

Блаженный Августин

А кто и пьян и дома – тот философ.

Еврипид

 

«По мнению одних, зверь этот – антихрист, а по другим – сатана, а два рога его – антихрист и лжепророк. Если полагать, что лжепророк явится в своем лице, то не будет неуместным принять змея за сатану, зверя, выходящего из моря, - за антихриста, а этого зверя, по мнению блаженного Иринея, за лжепророка. Он выходит из земли, полной скверн жизни и имеет два рога, как агнец, чтобы овчею шкурою скрыть убийственность волка и потому, что сначала он примет образ благочестия»*.

Такой вот, вполне мистический портрет Великого инквизитора, но и портрет его создателя – Ивана Карамазова, ведь и Иван принимает «образ благочестия», сочиняя двояко прочитываемую статью о церковном суде. И здесь, на явной двойственности этих двух персонажей возникают у «русских критиков» разные соблазнительные мысли.

«Можно поставить вопрос, был ли Великий инквизитор – создание Иван-Карамазовской мечты – холодно неверующим атеистом? Я думаю, что внимательное чтение поэмы должно убедить всякого в обратном. Великий инквизитор высоко почитает идеалы Христа; он считает невозможным обоснование человеческого благополучия на науке, на одной науке и в этом отношении является безграничным скептиком, вот почему он не может быть догматиком неверия. Наконец, он неспокоен, холоден, равнодушен и просто циничен в своем неверии, но оно имеет у него характер борения, мучения, страдания. Если бы он был простым расчетливым, холодным обманщиком народных масс, лукавым и ловким шарлатаном, то едва ли Христос поцеловал бы его» [Выделение моё. - Л.]**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Перенос дела из «мечты» на самого Ивана, выведение в Пленнике «логики» Христа-Бога даёт эффект моментальной катастрофы во всей системе образов, выведенной «заведующими», в частности и с первого же шага: вряд ли старец Зосима благословил бы Ивана, будь тот «холодно неверующим атеистом», но и вряд ли старец Зосима благословил бы Ивана, будь тот слугою диавола, каноническим лжепророком. Год за годом, десятилетие за десятилетием «русские критики», зная изначальную ущербность выведенной ими догмы, наблюдая зияющие дыры в возводимой башне, всё же пытаются создавать видимость, бегут к софистике и получают иллюзию прочности своей конструкции: «Любой другой не примет молча крест тех обвинений, которые выдвигает Инквизитор, ибо они непосильны для смертного – ни для святого, ни для великого грешника. Они не по силам и Антихристу, слишком гордому, чтобы молчать. Да Антихрист бы и не попал в темницу – слуга бы признал своего хозяина» [Выделение моё. - Л.]***.

Это презабавнейшее рассужденьице, будто бы яснящее психологию поступков Антихриста, столь широко дышит «логикой», что один из ярчайших парадоксалистов Достоевского – Чорт не смог бы, думаю, по прочтении столь «математического» пассажа удержаться от восклицания «осанны». Пути нынешних «русских критиков» просторны и прямы – точь-в-точь по Евангелию: «А фарисеи говорили: Он изгоняет бесов силою князя бесовского» (Мф. 9, 34). Да что фарисеи! Тут глубжее и хужее...

Вообще: насколько «законен», насколько оправдан этот, давно уже привычный, крепко вкоренившийся в традицию «перенос» дела и маски Великого инквизитора на Ивана Карамазова? Насколько обоснованно утверждение, что лирический герой Поэмы – Инквизитор – является отражением его автора, Ивана?

Увы, но под этим утверждением нет никакого фундамента, оно висит на воздухе, оно чистейший образчик фата морганы, но тем не менее – в «приличном обществе» принято в него слепо, как в приснопамятную восьмилапую аристотелеву муху, верить! И вправду, посмотреть на Ивана и его Инквизитора – они как небо и земля, в них ничего общего, в alter ego Ивану Инквизитор, ну, никак не годится. Поставь их рядом, Читатель, вглядись, и увидишь: мальчишка, безумный философ, теоретик-«болтун», точно как Раскольников ломающийся на исполнении своей идеи, не выдерживающий первой крови на промысленном пути, обретающий в себе «тварь дрожащую», в итоге бредущий через свой неэвклидов квадриллион километров доносить на себя, винящий себя пред собой и пред обществом, точно Таинственный посетитель Зиновия-Зосимы, но получающий не прощение греха, а оправдание через позор и осмеяние – это Иван; теперь Инквизитор, этот фанатик-изувер, старик, долгие годы и десятилетия угрюмо и упрямо шагающий путём лжи и смерти, озаряемый пунцовыми отблесками пылающих обочь костров, по щиколотку в крови, ведущий к праху и бездне и сомысленников своих, и безвольно послушное стадо, это – деятель!

Но... есть в романе два персонажа, сообщение с которыми видимо роднит и соединяет образы Ивана и Инквизитора – это «страшный и умный дух», он же Чорт, и Пленник из Поэмы, внешне напоминающий Христа. Именно на этом скоплении персонажей дамоспода «заведующие», все как один, попадают в заготовленную им ловушку и начинают отчаянно блудить мыслью. Общей чертою, логика их рассуждения такова: «страшный и умный дух» Поэмы есть высший из аггелов, диавол, Сатана, он весь, целиком и полностью, «в красном сиянии, “гремя и блистая”, с опаленными крыльями» (81; 15) умещён в рамки «Иван-Карамазовской мечты», Поэмы, он как бы одно; Чорт же, выскочивший в романное действие «пошлый, дрянной, мелкий черт», «джентльмен-приживальщик», это совсем другое, нечто низшее, почти «золотушное», нечто среднее между семипудовой купчихой в бане и гоголевского письма «зверушкой» с хвостом как у датской собаки в аршин длиной; такого коленками на задворках зажать и высечь – сыскался б только кузнец Вакула! «Русские критики», вполне удовлетворённые эдаким «раздвоением зла», закрывают глаза на черновики, где Достоевский называет Чорта исключительно с прописью: «Сатана», забывают о том, что сам Чорт «проговаривается» о себе во фразе «Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto» (74; 15), забывают о том, что зло и ложь всегда, выходя на люди, ряжены, что они всегда в чьей-либо личине; словом, «критики» верят Чорту, который есть ничто иное как «проекция Сатаны в романную действительность».

По этой же бинарной логике, в строгом соответствии с нею, весьма напоминающий Христа Пленник из «Иван-Карамазовской мечты» есть Христос Евангелий, а Алёша есть «проекция Христа» в ту же «романную действительность», а сам Иван, конечно же, «проекция» Инквизитора. При этом всякие и всяческие несоответствия «архетипу» сметаются с пути «критической» мысли, относятся к разряду «фантастического», к «причудам гения» и «погрешностям». В числе прочего отбрасывается и прямое противопоставление Ивана Инквизитору. Инквизитор говорит Пленнику об участниках первого воскресения: «Они вытерпели крест твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, - и уж, конечно, ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя твое» (234; 14). И вдруг – Чорт пробалтывает Ивану возможное его будущее: «Я в тебя только крохотное семечко веры брошу, а из него вырастет дуб – да еще такой дуб, что ты, сидя на дубе-то, в “отцы пустынники и в жены непорочны” пожелаешь вступить; ибо тебе оченно, оченно того втайне хочется, акриды кушать будешь, спасаться в пустыню потащишься!» (80; 15).

Но здесь, в ключевой точке, объясняющей и Ивана, и его будущее, предсказанное в данном Зосимой благословении, дамоспода «заведующие» дружно и хором Чорту не верят, не верят, потому что стоит на миг поверить, и вся их концепция, всё их «виденье», вся их догма летят к чертям собачьим, «проекции» человеколюбивого устроителя всеобщего счастья и убийцы Инквизитора в Иване не отыскивается! Ergo, эту чортову «проекцию» следует искать в другом. Но тогда (ах, это условное «тогда»!) и Пленник не Христос, и Алёша – не «христоликая личность», и деление романа на «доминанты» и «детективщину», и многое из того, чему учили и учат, есть чушь и жижа, хоть к гадалке не ходи. Говорю ж – всё подвешено на воздух в этой самой неточной из наук, именующейся «достоевсковедением».

Есть, следует признать, ещё возражение у Ликушина против Ликушина, но и в нём рушащий «логику» червь сидит: итожа Поэму, Иван, под напором Алёшиных «наводящих вопросов» высказывается в том духе, что и сам непрочь присоединиться – то ли к изуверившимся римским католикам-папистам, то ли к масонам: воплощать в жизнь свой философический вымысел, потому как «этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми» (239; 14)****. Получается, что и в Иване зреет деятель, что и он готов «принять крест» своеобразной любви к человечеству? Так ведь и в этом Иван – весь – «болтун», тот же жалкий хвастунишка. Припомни-ка, Читатель, выкладывавшиеся ранее черновики к «Бесам» – с «Князем Востока», грозящим решительно попрать изгнивший в лукаво-торгашеском и, одновременно, коммунистском сатанизме Запад: Иван ли, ломающийся на одном только обращённом на себя подозрении, - кандидат в этакого масштаба фигуры! Но ведь и Иван мечтает о самоубийстве, о той же, «удавке в Скорешниках»...

Напомню не раз уже цитировавшееся: «... Но мы <...> разрушим путы Европы, облепившие нас, <...> и мы догадаемся наконец все сознательно, что никогда еще мир, земной шар, земля – не видали такой громадной идеи, которая идет теперь от нас с Востока на смену европейских масс, чтобы возродить мир. Европа и войдет своим живым ручьем в нашу струю, а мертвою частию своею, обреченною на смерть, послужит нашим этнографическим материалом. Мы несем миру единственно, что мы можем дать, а вместе с тем единственно нужное: православие, правое и славное вечное исповедание Христа и полное обновление нравственное его именем. Мы несем 1-й рай 1000 лет, и от нас выйдут Энох и Илия, чтоб сразиться с антихристом, т.е. с духом Запада, который воплотился на Западе. Ура за будущее. Это речь Князя после молебна. <...> Уезжает в Петербург и удавливается в Скворешниках» [Выделение моё. - Л.] (168;11).

Нет, Читатель, это не просто роман, это куда как большее, и, знаешь, вот что: прости уж, но прихвачу я тебя за руку повыше локтя, как поступал Фёдор Михайлович во время «разговоров по душе», да и отведу в одно местечко. Куда, спросишь. «Dahin, dahin!»***** - напою я из «Песни Миньоны» Гёте.

Это не «вечное», но и всё ж таки возвращение, Читатель. Возвращение к началу «трактирных» главок. Я подводил тебя однажды к этому моменту – давненько уж, ещё в главке «Психологический гамбит»; подвёл и оставил, и всё поджидал: восстанешь ли ты на Ликушина? Нет, не восстал. Смотри же теперь:

«... Понимаешь ты что-нибудь в моей ахинее, Алешка, аль нет? - засмеялся вдруг Иван.

- Слишком понимаю, Иван: нутром и чревом хочется любить – прекрасно ты это сказал, и рад я ужасно за то, что тебе так жить хочется, - воскликнул Алеша. - Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.

- Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?

- Непременно так, полюбить прежде логики, как ты говоришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я и смысл пойму. Вот что мне давно уже мерещится. Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена: ты жить любишь. Теперь надо постараться тебе о второй твоей половине, и ты спасен.

- Уж ты и спасаешь, да я и не погибал, может быть! А в чем она, вторая твоя половина?

- В том, что надо воскресить твоих мертвецов, которые, может быть, никогда и не умирали» [Выделение моё. - Л.] (210;14).

Это «жизнелюбие» как залог «спасения», как путь к нему, как «половина дела» разбиралось «русскими критиками» тысячекратно. Всяк из них исхитрялся отыскивать в нём «оправдание» и «подтверждение» своей собственной (или выпеваемой с чужого, с вышестоящего голоса) концепцийки; хор этот настолько «бахтинист», что и творец «полифонической теории», будто бы объясняющей Достоевского, в этом многоголосье не разберёт и ноты. А нота есть. В ней, в «ноте» в этой – весь лик «раннего человеко- и жизнелюбца» Алёши; на этой «ноте» строится его «положительная роль», его «мессианство», его «послушничество», «монашество в мiру», «русское иночество» и, наконец, его «христоликость». (Усмешливо напомню: строится по «русским критикам».) Последнее, с «христоликостью» и «святостью», в наши-то последние времена, особенно усердно впихивается в мозги – и в неокрепшие, и во вполне успевшие зачерстветь. Вот же: «все должны прежде всего на свете жизнь полюбить», и это будто бы по-христиански, будто бы в этом – Православие! А ведь сказано было, когда законник спрашивал Христа, что ему делать, чтобы наследовать жизнь вечную, и Христос отослал законника за ответом в закон, где единственно возможный путь и где единственное «прежде всего»: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя» (Лук. 10, 27). И одобрил Христос законника: «правильно ты отвечал; так поступай, и будешь жить» (Лук. 10, 28).

Возразят: «Это ж по Евангелью, но никак не по Достоевскому, ведь Достоевский, он того – “розовосоциалистический”, “хилиастический”, еретик-с».

«Что ж, люблю я такие professions de foi вот от таких... послушников!» - восклицает Ликушин вслед и вместе, чуть не хором, с Иваном Карамазовым и с «самим» Фёдором Михалычем. Без него-то – никак, Читатель, ведь именно «самим» Достоевским велено Ивану сакцентировать на этом «жизнелюбии» твоё внимание, - это крайне важный, значит, был момент для самого-то Достоевского, раз Иван выплёскивается всею душою своею к братцу Алёше и... к тебе: «Ты, я вижу, в каком-то вдохновении. Ужасно я люблю такие professions de foi вот от таких... послушников» (210; 14). Пауза-то какова, пауза! Заметил ли ты насмешливую настороженность Ивана в этой паузе, Читатель? Заметил ли ты лукавый прищур самого Достоевского на ней?!..

Для затравки: «Я тебе прямо говорю, что я твердо верую, что этот единый человек и не оскудевал никогда <...> для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми» (238-239; 14). Для человека и человечества он непреходящ, он почти вечен, как почти вечен Агасфер, он вечный жизнелюбец и человеколюбец этот коммунистский сектант, он сам себе и «движение», и «тайный союз», он лишь личины меняет – на протяжении столетий, одну за другой, весь в едином и неиссякаемом порыве к низведению небес на землю, к установлению хотя бы «тысячелетнего», но царства земной справедливости.

Но вот выходят новые православные романтики в платочках и бородах, «мысле- и слововерующие», «русские критики»; они умненько множат привычные «дважды два», получают законное «четыре», хлопают в ладоши и бегут возглашать что-нибудь этакое, например: «Главный, центральный тезис поэмы, её метафизический эффект, её главное событие состоит в том, что Пленник молчит, а Алёша говорит», - пишет Л.И. Сараскина»******. Господи, радость-то какая, «счастливая» ведь «мысль»! Они, эти «критики», и вправду романтичны (ведь только истинному романтику без разницы, что говорят, лишь бы говорили).

И однако они банальные лентяи и напыщенные лжецы, эти «критики», им бы Герцена открыть, а коли сам Герцен «толст» для них, то хотя бы хрестоматию. Вот, снимаю с полки и черпаю факт: ранний сен-симонист и фурьерист-утопист Герцен отбывает свою вторую ссылку недалеко от Старой Руссы, в губернском Новгороде; на дворе 1842 год. «В конце мая верный друг его, Николай Огарев, незадолго перед тем приехавший из Германии, привез в Новгород литературные новинки – гоголевские “Мертвые души” и сочинение немецкого философа, материалиста и атеиста, Людвига Фейербаха “Сущность христианства”. Каждая из этих книг оказала на Герцена громадное воздействие. На всю жизнь сохранил он свое впечатление от первого прочтения “Мертвых душ”: “... удивительная книга, горький упрек современной Руси, но не безнадежный”. Что касается работы Фейербаха, то именно благодаря ей Герцен окончательно утверждается на позициях атеизма. И вот тогда-то в его дневнике появляются слова, направленные своим острием против веры в возможность иной, обещаемой христианской религией загробной жизни – в потустороннем мире: “Если глубоко всмотреться в жизнь, конечно, высшее благо есть само существование – какие бы внешние обстановки ни были. Когда это поймут – поймут и что в мире нет ничего глупее, как пренебрегать настоящим в пользу грядущего. Настоящее есть реальная сфера бытия. Каждую минуту, каждое наслаждение должно ловить, душа беспрерывно должна быть раскрыта, наполняться, всасывать все окружающее и разливать в него свое. Цель жизни – жизнь. Жизнь в этой форме, в том развитии, в котором поставлено существо, т[о] е[сть] <...> цель человека – жизнь человеческая”» [Выделение моё. - Л.]*******. «Пророк» коммунизма, Карл Маркс писал в ту же примерно пору ещё тупее: «Задача истории, следовательно, с тех пор как исчезла правда потустороннего мира, - утвердить правду посюстороннего мира»********.

Фейербаха читали на собраниях у Петрашевского, с Герценом и Огаревым Достоевский был знаком лично, «Мёртвые души» не раз и не два встают в «Братьях Карамазовых» страшной тенью. «Цель жизни – жизнь» и «правда посюстороннего мира» – тавро эпохи, запечатлённое в бунтующем, распаляемом коноводами стаде. Как из этого, разумеется, «случайного», жизнелюбческого вывести «христоликого» Алёшу – надо ум приложить, лукавый, казуистический ум! Как это «целеполагание» к общекарамазовскому «жизнелюбию» возвести к Православию – это надо целую дюжину чертей за плечами иметь. Но что, неужто и впрямь в этом узеньком «профессиональном» кружке «заведующих» Достоевским «существует и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков [усмехаясь: и старух, и девиц, и бородатых дядек. - Л.] и не случайно вовсе, а <...> как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми»?! «Парфен, не верю!» – вопит конспирологически придуряшный Ликушин, катясь с тринадцатой ступеньки вниз.

... Что ж, «критики» в очередной раз биты (кто б мог подумать, хе-хе), но вопрос-то остался! Главный в этой точке вопрос: что именно крадёт «литературным воровством» Алексей Карамазов? каким образом professions de foi Алёши выдаётся за «первую половину спасения»? С чего вдруг?

Вытаскиваю из-за стола с коньячком первого попавшегося – Фёдора Павловича: «Для меня мовешек не существовало: уж одно то, что она женщина, уж это одно половина всего... да где вам это понять!» [Выделение моё. - Л.] (126; 14). Он истинно любит жизнь прежде всего, наш Фёдор Павлович – с мовешками и вьельфильками, с развратом и деньжищей, он и жить собирается... прежде всего! «А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться» (123; 14). Он и наследника и продолжателя себе в этой любви к жизни прежде всего видит в своём младшеньком: «Погоришь и погаснешь, вылечишься и назад придешь. А я тебя буду ждать: ведь я чувствую же, что ты единственный человек на земле, который меня не осудил, мальчик ты мой милый, я ведь чувствую же это, не могу же я это не чувствовать!..» (24; 14).

Где мой излюбленный Митя, Митенька? Где ты, красавчик, выйди – весь, и язычником из Сада Исповеди, и начальным христианином из острожной больницы!.. Для Мити «завтра жизнь кончится и начнется» (97; 14), для Мити жизнь – «две бездны разом» и «одни загадки», Митя – средоточие битвы диявола и Бога, это – его жизнь, жизнь оканчивающаяся и выводящая к жизни новой, преображонной. Эта – бурная, исполненная бездн жизнь приводит Митю к мысли об отцеубийстве и о самоубийстве. Но Митя верит «чуду промысла божьего» (112; 14). Митя после катастрофы испевает из себя гимн Богу, гимн жизни: «жизнь полна, жизнь есть и под землею!» (31; 15); «как я теперь жить хочу, какая жажда существовать и сознавать именно в этих облезлых стенах во мне зародилась!» (31; 14). В Мите «воскрес новый человек». Верно, так и сам Достоевский жил и чувствовал в камере Петропавловской крепости, в каторжном остроге, в солдатской казарме... К такой идее он пришёл на изломе жизни, такой идеей он «заразился», и в нём воскресение нового человека случилось, чудом – случилось! Но заражение это не приходит на лжи и в сытости, и жизнь это не жизнь «прежде всего», а Бог в ней, в жизни – прежде всего! Такая логика, такой смысл...

Иван Фёдорович, голубчик, ваш черёд... Иван чуду не верит. Он и Чорту не верит, потому Чорт – чудо из мира, где чудо – «повседневная и обыденная реальность». Иван чреват самоубийством, но и объявив его, немедленно трусит, откладывает к «тридцати годам». Иван пропагирует жизнь как желание смерти другому: «К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить» (131; 14). Но Иван «исступленно и неприлично», «подло» жаждет жизни. Иван ищет мечтаемый смысл, ищет Царствия Небесного, в кое боится веровать отсюда, но и зовёт его сюда: «Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившим его. Я хочу быть тут, когда все вокруг узнают, для чего всё так было» (222; 14). Иван – межмирье в своей нерешонности.

Смердяков! Выдь-ка, валаамова ослица!.. И Смердяков стоит на том, что «надо жизнь возлюбить прежде всего», прежде Бога: «И без того уж знаю, что царствия небесного в полноте не достигну <...>, для чего же я еще сверх того и безо всякой уже пользы кожу с себя дам содрать? <...> А, стало быть, чем я тут выйду особенно виноват, если, не видя ни там, ни тут своей выгоды, ни награды, хоть кожу-то по крайней мере свою сберегу?» (121; 14). Спасая шкуру, жизнь, он решает свою «половину дела».

Для Инквизитора жизнь – это подвиг «хлебов», это жизнь как подавление бунта слабосильных при неограниченной власти самоизбранных, воздвигших над миром «свободное знамя свое» (235; 14). Ради жизни, вопреки «смыслу» её. Ради всеобщего «счастья», ради конечного удовлетворения великой потребности «человечества ко всемирному и всеобщему единению» (235; 14); и «счастье» это будет «безгрешным», поскольку сильные и избранные обещают, что возьмут грехи «на себя»: «И возьмем на себя, а нас они будут обожать как благодетелей, понесших на себе их грехи перед богом» (236; 14). В жизни этой будет «тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною» (236; 14).

«Литературное воровство» Алексея Карамазова – дерзновение исхитить «огонь с небеси», Живую Жизнь, Слово. Вот он и «говорит» теперь, услаждая слух «русских критиков». Говоря, он благоухание Жизни вечной ворует. Вот его антихристово воровство. Приведу напоследок одно из общих мест достоевистики из книжки про «русскую классику», и умолкну – на неделю: «Алеша, с одной стороны, и Смердяков – с другой, суть некие твердые ориентиры добра и зла» [Выделение моё. - Л.]*********.

Гос-споди, хе-хе – «бытие России»! Подпись – по-домашнему тихо: Ликушин.

 

* Св. Андрей Кесарийский. Толкование на Апокалипсис Св. Иоанна Богослова. // Книга о конце мира. СПб., 2009. С. 118.

** И.И. Лапшин. Как сложилась Легенда о Великом инквизиторе // Вокруг Достоевского: В 2 т. Т. I: О Достоевском: Сборник статей под редакцией А.Л. Бема. М., 2007. С. 136-137.

*** П.Е. Фокин. Жест молчания ... // Материалы XVIII Международных Старорусских чтений 2003 года. В.Новгород. 2004. С. 261.

**** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

***** Dahin, dahin! - Туда, туда! (нем.)

****** П.Е. Фокин. Жест молчания ... // Материалы XVIII Международных Старорусских чтений 2003 года. В.Новгород. 2004. С. 260.

******* Цель жизни – жизнь. М., 1984. С. 5-6.

******** Там же. С.7.

********* В.Кантор. Русская классика, или бытие России. М., 2005. С. 553.

 

 

Всевидящее Око

(30 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:u_chitelka
Date:September 19th, 2009 11:50 am (UTC)
(Link)
Неужели для того, чтобы мыслить правильно и адекватно - мужчине непременно нужно стать скопцом? Или таковое мышление - привилегия тех только, у кого от природы борода не растёт?
[User Picture]
From:likushin
Date:September 21st, 2009 09:51 am (UTC)
(Link)
Связью вторичных половых признаков и мыслительной функции специально не занимался. Однако помню, из Евангелия от Матфея: «... ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит».
[User Picture]
From:u_chitelka
Date:September 21st, 2009 02:45 pm (UTC)
(Link)
Простите, если моя не слишком остроумная (и просто не слишком умная) попытка пошутить Вас задела...
Но мне дважды в Вашем тексте почудились(?) корреляции между наличием бород - и способностью адекватно воспринимать - ну, хотя бы тексты Достоевского.
А у меня вокруг очень много бородатых... таковыми были мои школьные учителя, выросши - стали такими мои друзья детства (в том числе муж), привыкнув с младенчества видеть мужчин бородатыми - отращивает бородку сын...Все они не слишком интересуются Достоевским, хотя его читают (я, конечно, была очень рада, когда его довольно интенсивно стал читать мой сын)...
Кстати (или некстати), если у Вас бородатость как-то ассоциируется с церковностью - замечу, что все эти мои бородатые ближние - не близки к церкви, мало интересуются религией - не больше, чем вообще литературой, историей и тому подобным, в храме бывают или по "случаю", или - если воцерковлённая жена заведёт...
From:teleshev08
Date:September 20th, 2009 08:04 pm (UTC)
(Link)
"Главный в этой точке вопрос: что именно крадёт «литературным воровством» Алексей Карамазов?",- спрашиваете Вы.
"Иван ошибается, если не хитрит, называя Алёшин поцелуй “литератур­ным воровством”. Алёша ничего не украл, он только вновь “перефразировал своего старца”,- отвечает в статье "К истории создания "поэмы" И.Карамазова "Великий инквизитор" достоевист П. Фокин. )))
У меня к Вам вопрос. Что для Вас здесь важнее: "литературное" или "воровство"?
Обвинение произносится дважды: Ракитиным и Иваном. Есть связь между этими обвинениями?
[User Picture]
From:likushin
Date:September 21st, 2009 09:55 am (UTC)
(Link)
Пошёл усиленно соображать. Связь есть, односложно не развернёшь. Так что - ждите ответа. Бип-бип-бип. :)
From:ternej_2
Date:September 25th, 2009 11:18 am (UTC)
(Link)
"Что ж, критики в очередной раз биты (кто бы мог подумать, хе-хе)".

А Вы подумайте, г. Ликушин. Ваше "доказательство" основано на логической ошибке - нарушен закон тождества. Иван и Алеша, с одной стороны, и Христос да законник, с другой, говорят о разных вещах. У Алеши речь о том, с чего надо начинать, чтобы прийти ко спасению, а у Христа - о необходимых и достаточных условиях. Коль скоро Вы этого не заметили в самом начале, всё остальное Ваше рассуждение - пустая болтовня.
Существенный момент: достоевсковеду так ошибиться трудно, потому что Ф. М. сам многократно признавался в своём жизнелюбии и даже называл его главной чертой своего характера. Но Вы всё-таки ошиблись. Почему?
Да потому, что некритично относитесь к своей гипотезе. Вы настолько уверены в ней (то бишь в собственной интуиции), что подгоняете решение задачки под ответ. К такой подгонке - часто весьма грубой - сводится содержание всех Ваших постов.
[User Picture]
From:likushin
Date:September 25th, 2009 11:46 am (UTC)

О "логике" и логике

(Link)
«А Вы подумайте, г. Ликушин. Ваше "доказательство" основано на логической ошибке - нарушен закон тождества. Иван и Алёша, с одной стороны, и Христос да законник, с другой, говорят о разных вещах.У Алёши речь о том, с чего надо начинать, чтобы прийти ко спасению, а у Христа - о необходимых и достаточных условиях».
Знак равенства (сиречь, тождества) между парами «Иван-Алёша» и «Христос-законник» Ликушиным не ставился, он выставлен-выдуман Вами, что вполне в духе и в букве достоевистской догмы и Ваших заблуждений. И Иван не законник, и Алёша не Христос.
Это у Вас получается, что Алёша чуть не «предтеча» Христа и учитель: «У Алеши речь о том, с чего надо начинать, чтобы прийти ко спасению, а у Христа - о необходимых и достаточных условиях».
Вот и вся «логика». Ваша, замечу, логика и Ваша подгонка-ложь, в которой Вы «завидно» упорствуете.
Если Вы и впрямь желаете понять логику рассуждения Ликушина, придётся взять труд читки текста с начала – с самого начала, сверяя его не с Вашими собственными трактовками Достоевского (и Ликушина), а с первоисточником. Коли уж взялись за труд критика, так не путайте свою «логику» с «государственной» (ведь Ликушин для Вас олицетворение «государственной машины»).
Да, и почитайте, будет досуг, что-нибудь из Людвига Фейербаха да Александра Герцена, из социал-христиан, вроде Леру, Ламеннэ и проч. – полезно, ей-Богу.
Далее пока развивать не стану: и сего довольно.
From:ternej_2
Date:September 25th, 2009 12:56 pm (UTC)
(Link)
Да уж, действительно! Более чем. Очередная порция словоблудия. Впрочем от Вас я ничего другого и не ожидал - написано для посторонних.
[User Picture]
From:likushin
Date:September 25th, 2009 01:19 pm (UTC)
(Link)
Ну, ваше пристрастие к письму "для посторонних" и мне, и многим уже известно. Действительно, прав был Достоевский, когда говорил, что человек и "подлеца" примет, а "дурака" не простит. Как говорится, здесь наука бессильна.
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:September 28th, 2009 12:24 pm (UTC)
(Link)
Прочитала внимательно Ваш пост. Мне думается, Вы абсолютно правы. Я не специалист и в тонкостях не разбираюсь, но как-то сердце подсказывает, что так оно и есть. Правда, сердце, да еще собственное,в судьи избирать наверно покажется смешным.
[User Picture]
From:likushin
Date:September 30th, 2009 10:01 am (UTC)
(Link)
А ведь есть такая строчка, прямо относящаяся и к "Братьям", и к предмету "Убийцы": "Верь тому, что сердце скажет. Нет залогов от небес".
Вообще, об "уме" и "сердце" в продолжении "Убийцы" будет ещё сказано нечто, кажется, любопытное, из доселе не замечавшегося, не прочитывавшегося.
Угу. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 8th, 2009 02:29 pm (UTC)
(Link)
Ах, замечательно! "Жизнелюбие" твоё - нравится, это глава несказанно хороша для русских критиков, а также для армии психотерапевтов, особенно которые "здесь и сейчас", и для тренингов всяческого "целеполагания", "личностного роста" и проч.))) И отлично, что тут без критериев жертвы и страдания обошлось. Сорри, это я о своём, но очень актуально оказалось, спасибо, +100 и реверанс.
А с воровством - повторюсь - что-то не так, мне кажется. Украсть - это взять, присвоить тоже самое, не изменив качества... Разве "дерзновение исхитить «огонь с небеси», Живую Жизнь, Слово" может осуществиться?
[User Picture]
From:likushin
Date:October 12th, 2009 11:20 am (UTC)
(Link)
Встречный вопрос: товарища Луначарского никогда не приходилось читывать, с его коммунистским "богостроительством"? Прелюбопытнейшая, между тем, вещица. Как-нибудь - выдержками - дам.
Но это так - по мелочи, что называется.
И ещё вопрос: для чего, собственно, мозолистую башню в Вавилоне строили? Запамятовал как-то... :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 12th, 2009 11:31 am (UTC)
(Link)
эх... трудности перевода)))
да всё ты отлично помнишь, только вот подзабыл, что "литературное воровство" - оно всегда - про деньги.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 12th, 2009 11:40 am (UTC)
(Link)
Это в евклидовом мирке - про бабло, а здесь, звиняйте, - надмирное.)

> Go to Top
LiveJournal.com