likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

ОБЕД на ДРОВАХ

Для Ksaana и её «Сомнений» ksaana.livejournal.com/7272.html

 

Се грядет день страшый,

День гнева и суда! Кто устоит?

В.Майков. 4-я глава Откровения

 

Не хотел давать развёрнутого ответа – из врождённой тяги к игровству (пускай, де, посмущает-попротивовесит, всё веселей, опять же – мысль, живая, настоящая, пускай и слабо организованная, сумбур на порыве), но...

... посмеялся над дяденькой с «именным» портретом, побежавшем «нарративно» радоваться, что «конец Ликушину», что «Ликушин промахнулся», что «Ликушин разбит» и «разоблачён», подумал, что дяденек таких может быть ещё найдётся, а за дяденьками тётеньки и мальчики-девочки, и получится столпотворенье и кто-нибудь может в спешке самозадавиться, а к столу подать нечего, и прочие разойдутся несолоно хлебавши и насмерть голодные, а это неприлично так.

Исправлять надо. Итак, - званый обед в честь дня всемирной, «Карамазовской», катастрофы, пришедшейся на прежнее, по допетровской старине, новолетие. Даётся в старинном особнячке под красной железной крышкой, на вратах коего свежеприколочена милая вывесочка: «Здесь жил, трудился и безумствовал отставной титулярный советник Фёдор Павлович Карамазов, столь известный в своё время (да и теперь ещё у нас припоминаемый) по трагической и тёмной кончине своей...» Кушать подано, дамы-господа, садитесь и не мельтешите стоя.

 

Первое блюдо, для отвода сторонних глаз. Подаётся посыпанным шинкованной зеленью, вроде перлового супа на бульоне из баранины и курицы, какой, бывало, подавали на званых обедах у Петра Павловича Дурново в 1857 году.

Цитирую – Вас, Ksaana: «... в главном Вы правы: такой Алеша действительно мог убить отца. Такой Алеша мог и государя убить или, по крайней мере, исповедовать подобные идеи. Вместе с тем я усматриваю некоторое противоречие в Вашем выводе о возможности покаяния антихриста» [Выделение моё. - Л.].

С первой присёрбки вроде ясно: вычитанный Ликушиным Алексей Карамазов мог убить и отца родного, и Государя-батюшку, но покаяться, ему, анчихристу-убивцу, возможности нет, а если есть, то он не анчихрист, а просто грешник такой большущий. Т.е. в главном (отчеркну – в главном) Ликушин до Вас – предположительно-сослагательно – достучался, именно: Алёша – убийца, имеющий все задатки для ведения в романном будущем подпольной, подрывной и террористической (ужасть!) деятельности, имеющей целью убийство монарха для (здесь важное и важнейшее, чего Вы не замечаете) установления насильственным путём человеческого счастья, когда сбудется мечта (Алёшина мечта) воцарить «наконец правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово» [Выделение моё. - Л.] (29; 14).

Напомню, что такого рода счастьефикация человечества (или части его) прямо и недвусмысленно определяется Достоевским как решение вопроса «Вавилонской башни, строящейся именно без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» (25; 14). Отчеркиваю – речь идёт о царстве, не о республике: «настоящее царство Христово», «сведённое с небес на землю», по определению – царство, никак не парламентская демократия навроде, положим, современной Достоевскому Франции (в период после Наполеона III, с 1871 года).

Прибавлю – черпачком: царство сие – антихристово.

Промежуточно итожу (музыка на балкончике тихонько наигрывает пищеварительную мелодийку романса со словами: «Он был титулярный советник, она – генеральская дочь...»): Ликушин вычитал в выписанном Достоевским Алёше мечту установить некое «царство» на земле, царство это имеет метафорическое определение, известное по Библии: «Вавилонская башня»; сооружением этой «башни», установлением этого «царства» занят известный всякому персонаж – диавол, чорт, сатана, в Поэме «Великий инквизитор» обозначенный как «дух самоуничтожения и небытия»; не имея возможности возвести эту башню – установить это царство своими силами, сей злобный и коварный дух использует человека, именно такого человека, который, в высшей точке своего отпадения от Бога получает именование антихриста.

Кроме того, констатирую, что и Вы допускаете возможность для такого Алёши, каким его вычитывает в Достоевском Ликушин, и отцеубийство, и цареубийство (или попытку такового). Деяния эти, следует полагать, есть как раз те поступки (в числе прочих), в каковых Алёша проявляет себя как деятель, и в которых Достоевский и «выясняет» образ этого персонажа, олицетворяющего некоторую часть современной Достоевскому молодёжи, «русских мальчиков».

Вы судите – общо глядя – так: «Христа продать мог, отца убить – мог, цареубийство мог задумать и исполнить, других соблазнив, но этого мало для антихриста»; потом – так: «Христа продать мог, отца убить – мог, цареубийство мог задумать и исполнить, других соблазнив, но покаяться – этого много для антихриста». Действительно, по Вашей логике, «почему бы не назвать антихристами Фёдора и Ивана Карамазовых», а и с ними «половину населения страны»?

Улыбнуться б, да что-то не улыбается мне этакая логика и эдакий ещё суд: горшок дыряв и камушки все чорны.

 

Блюдо другое, с краю крепко подъеденное. Выкрикиваю с кухни, теноря: Котлеты пожарский, гарнир картофель брюссель und артишоки! Дюроти желенот одупель!*

Цитирую – Вас: «Если Вы предлагаете называть убийцу и будущего анархиста Алексея Карамазова антихристом только на том основании, что во времена Достоевского так называли и анафематствовали революционеров-террористов....» [Выделение моё. - Л.] (далее по Вашему тексту следует «потеря смысловой ценности» в объявлении Алёши антихристом «без должного на то основания» и обще-канонические рассуждения об антихристе «главном» и антихристах малыих).

Сразу: оснований много приводилось в тексте «Убийцы», и ещё будут, но... они ведь Вам уже и не нужны, и не важны в Вашем «Сомнении». Напомню – не Вам, а другим в званом Ликушинском застолье об антихристе «главном», вот что говорит об этой фигуре Ефрем Сирин:

«... от скверной девы (ex spurccissima muliere) родится его [диавола. - Л.] орудие, но сие не значит, что он воплотится; придет же всескверный, как тать (=вор), в таком образе, чтобы прельстить всех. Придет смиренный, кроткий, ненавистник, как скажет о себе, неправды, отвращающийся идолов, предпочитающий благочестие, добрый, нищелюбивый, в высокой степени благообразный, постоянный, ко всем ласковый, уважающий особенно народ Иудейский, потому что он будет ожидать его пришествия. А при всем этом с великой властью сотворит он знамения, чудеса и ужасы и примет хитрые меры всем угодить, чтобы в скором времени полюбил его народ. Не будет брать даров, говорить гневно, показывать пасмурного вида, но благополучною наружностью станет обольщать мир, пока не воцарится. Поэтому, когда многие сословия и народы увидят такие добродетели и силы, все вдруг возымеют одну мысль и с великой радостью провозгласят его царем, говоря друг другу: найдется ли еще человек столь добрый, праведный?» [Выделение моё. - Л.]

Похож как на Алёшу Карамазова. Разве нет? И – царство, вот же оно, и царь – сам. Мечтательно! Много ли к этому, каноническому, замечу, портрету Достоевский – не Ликушин – прифантазировал?

Напомню: революцьонер-мошенник Петрушка Верховенский Ставрогина соблазняет именно царством, «Иваном царевичем» зовёт, и царство это и корона эта – по Достоевскому, не по Ликушину, а даже и исторически (Лжедмитрий Первый) – антихристовы. Напомню и ещё: на протяжении нескольких месяцев Ликушин стоически (писательство такого рода – скучнейшее занятье) кропал текстики (см. хотя бы отдел «Эпистолярный заговорщик»), выказывающие «моноидею» Достоевского, «моногероя» Достоевского с «переходящим знаменем» «русского антихриста», отчеркну: именно антихриста, в этом Достоевский уверенно жесток, и антихрист этот от романа к роману совершенствуется, точнится, объявляется и выясняется предельно (как в «Бесах»), и антихрист этот таков, например:

«... Но мы <...> разрушим путы Европы, облепившие нас, <...> и мы догадаемся наконец все сознательно, что никогда еще мир, земной шар, земля – не видали такой громадной идеи, которая идет теперь от нас с Востока на смену европейских масс, чтобы возродить мир. Европа и войдет своим живым ручьем в нашу струю, а мертвою частию своею, обреченною на смерть, послужит нашим этнографическим материалом. Мы несем миру единственно, что мы можем дать, а вместе с тем единственно нужное: православие, правое и славное вечное исповедание Христа и полное обновление нравственное его именем. Мы несем 1-й рай 1000 лет, и от нас выйдут Энох и Илия, чтоб сразиться с антихристом, т.е. с духом Запада, который воплотился на Западе. Ура за будущее. Это речь Князя после молебна. <...> Уезжает в Петербург и удавливается в Скворешниках» [Выделение моё. - Л.] (168;11).

Знаю: многие профессионально соблазнились этим «торжеством православия» и «Востока», не побрезговав даже и «удавкой в Скворешниках», и «этнографическим матерьялом», лишь бы «сразиться с антихристом, т.е. с духом Запада». Соблазнились, плохо подумав и солгав, не поняв, что на «антихриста Запада» восстаёт «антихрист Востока». Достоевский в своих героях предельно и даже «реально-политически» апокалипсичен, и однако же фантастическая эсхатология его спасительна и на краю, и за краем, потому, кажется, что вера его в Божию любовь ко всякой твари была беспредельной.

И ведь это «апокалипсическое раздвоение» не есть исключительная фантазия Достоевского. Ф.Тютчев писал: «Если бы Запад был един, мы бы кажется погибли. Но их два: Красный и тот, кого Красный должен поглотить. Сорок лет мы отбивали у Красного эту добычу, но вот мы на краю бездны...» Свершалось апокалипсическое, и видящие (и не только Тютчев и Достоевский, а и многие, многие авторы той поры) отражали грядущий ужас через образы Откровения. Незадолго до смерти тот же Тютчев напишет: «Меня удивляет одно в людях мыслящих – то, что они недовольно вообще поражены апокалиптическими признаками приближающихся времен. Мы все без исключения идем навстречу будущего, столько же от нас скрытого, как и внутренность луны или всякой другой планеты. Этот таинственный мир – быть может, целый мир ужаса, в котором мы вдруг очутимся, даже и не приметив нашего перехода». «Русь слиняла в три дня», - скажет очевидец этого «неприметного перехода» В.Розанов. Напомню другого очевидца, М.Волошина:

Свидетели великого распада –

Мы видели безумья целых рас,

Крушенье царств, косматые светила –

Прообразы последнего Суда.

Мы пережили Иллиады войн

И Апокалипсисы Революций...

Последний год скупаю и запойно прочитываю дневники 1910-х годов, от становящихся и ставших свободными гражданами прежних верноподданных: в них удивительно инфантильное недовольство грянувшим апокалипсисом, недовольство такого рода, что, дескать, господа, пошутили и пошутили, не зарывайтесь, нехорошо пугать публику почём зря, пора бы уж всему на свои законные места, а то ведь так и чего доброго, но ведь этого «чего доброго» никогда и ни за что не будет – Бог не допустит... Прямо по пророку Пушкину столетней к тому времени давности:

О горе! О безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор...

Но ты, священная свобода,

Богиня чистая! Нет, не виновна ты...

Тютчев писал о том, что для него, для Тютчева (и для Достоевского), было будущим, для Розанова и Волошина – настоящим, для нас с Вами – теперь – является историческим прошлым. Но это мы с Вами теперь так думаем – о прошлом, о далёком «тютчевском» и «достоевском» времени. Что-то скажут о нас и о нашем времени с его сомнениями наши потомки?..

Повторю Гроссмановский парафраз Тютчевского высказывания: душа революции – безверие, лозунг её – антихристианство. Не понимать и не принимать этой истины значит не понимать и не принимать ни русской истории, ни русской литературы, ни русской культуры, ни русской веры. Неосознанность этой очевидности более всего печальна в Вашем «Сомнении».

Вы говорите, что нельзя, по-вашему, отличить великого грешника от грешника величайшего, и покаяния и прощения последнему быть не может – по Писанию. А я Вам говорю, что читается Ликушиным не Писание, а роман Достоевского, и у Достоевского это покаяние и прощение явно прочитывается. Я Вам говорю, что Достоевский всегда закраен-запределен, во всём идёт туда, где и теперь не всем «видно». Теперь, кажется, особенно, что особенно же обидно.

Общие рассуждения «о степени греховности» и проч. внеконтекстны, Вы предлагаете искать границу, где «человек перестаёт быть большим грешником и становится антихристом», вообще, так сказать, но эти вопросы хорошо бы каждому задавать себе, самому себе, чотко и конкретно. И так же – чотко и конкретно – отвечать, отвечать самому себе, а там и Богу. Вы говорите об убийстве «отца или ребёнка», как «о преодолении препятствия на пути к всечеловеческому счастью», вопрошаете «кто осмелится судить, что тяжелее», ужасаетесь (хочется верить), что «нация вымирает без революций и войн», но это... как бы Вам сказать – читается очень странно. Отвлечённо и странно. Книжно это читается. Да и вообще: разве Ликушин написал нечто, где «соизмерил» несчастных женщин в абортариях с «апостолами» русской революции, вылившейся во всеобщую, людоедскую, счастьефикаторскую резню апокалипсических масштабов, в которой с такими «мелочами» как аборты уж точно никто не считался?..

Но разве и Достоевский не показал, что такая вот резня «на пути к всечеловеческому счастью» начинается с замученных – без разницы здесь – старика и/или ребёнка? Так кто зачинатель и творец этого «подвига», этот водитель на путях всеобщей счастьефикации – «более или менее грешник», на Ваших весах?..

Ликушин прочитывает «Братьев», другие романы Достоевского, публицистические тексты Достоевского, черновики, записи, и видит, что антихрист есть одна из главных тем Достоевского, что антихрист не условен и не фантастичен в его, Достоевского, понимании жизни и мира, а реально плотен, жив и близок: руку протяни – здесь. Ликушин видит, что Достоевский даёт в «Братьях» историю становления грядущего русского антихриста, Ликушин предполагает, что во втором романе Алёша должен был, согласно архетипическим Ильинскому с Великим грешником из замысла «Жития Великого грешника», опомниться, переродиться, покаяться, уже за краем. Иван показывает Алёше озеро пламенное, где разряд непрощаемых грешников прокипает, а Достоевский этому – жестокосердой непрощаемости в Боге апокрифа – не желает верить. Это – привести антихристов, больших и малых, к покаянию, через квадриллион километров внутреннего пути, пока не поздно и когда уже давно «поздно» – и есть цель и задача Достоевского. Так видит дело Ликушин. По-вашему, это для Христа-Бога (вот где главное) и для антихриста невозможно (для одного – покаяться, для Другого – простить), а что делать когда «и невозможное возможно», а Вы, лично, на эвклидовостях – твёрдо сомневающийся судия? Поставьте Богу пределы.

 

Блюдо третье (глаза б мои, хе-хе, не глядели). Благим ором: Крем мараскинной с рисом, суфлей из слив да жилей в апельсинах!

Цитирую – сначала Вас, улыбающуюся: «... вряд ли какие-либо доводы смогут избавить меня от изложенных сомнений». Теперь – газету «Московские Ведомости» за 14 ноября 1857 года: «В Австралии на 258116 человек мужчин приходится 145303 женщины». Там – «человек мужчин», а здесь одне «женщины» с недочеловеческим недокомплектом. Русский язык в исполнении мужского хора – с одной стороны, и слабое меньшинство на сильных позициях – с другой. Но я совсем о третьем – о просящем словечке избавить у Вас. Это «женское» исполнение русского языка (теперь я улыбаюсь).

Есть антиподы и антиантиподы – рядом и дальше некуда (как в «Скверном анекдоте»: все на бровях, а тот – на голове), есть, наконец, дяденька с транспарантом, где «нарратив» начертан (чем «учоней», тем весомей и несомей). Ему тоже доводы ништо и вряд ли когда «смогут», хотя дай-то Бог. Вы не он, но края-то часто сходятся. Вот, у Вас: «какой литературовед, философ или богослов может назвать молодого, ещё нераскаявшегося на тот момент Достоевского антихристом, а зрелого писателя – гением русской и мировой литературы?»

Если Вы думаете, что это карданы с мозгами (изысканное блюдо со стола П.П. Дурново), так это вовсе не так, думает Ликушин, это жилей в апельсинах. Сейчас вот тыквенную кашу Вам, любя, пропишу – попробуйте разобрать гиероглифику.

Ликушину не известен такой какой-никакой «литературовед-философ-богослов», его, «такого какого-никакого» до Ликушина, может, и не было вовсе, но теперь, надеюсь, появится. Смотрите, там – идёт уже, платочком машет, но не Ликушин именем, а другой. Ликушин-то пришёл уже со смешным-глупым своим: я, говорит, важную книжку прочёл, а все – нет, читать читали, да не дочли. Ликушин новое дыхание издыхающей достоевистике даёт (и ей ли одной), сонную мысль пробуждает, а простор-то какой в Достоевском и вокруг него, и после него открывается! Во всю русскую и мировую ширь, - видите? Я – вижу.

Всё просто, хотя и надо время – привыкнуть, вдуматься, вырвать глаза из цепкой вязи уютно-привычных формул и увидеть будто бы новый мир – вот: «в окружении старца Зосимы» никто не воспринимает его «как бывшего большого грешника», уверяете Вы. Но: сам Зосима, рассказывая о своей молодости, о себе-Зиновии, видит в себе грешника и учит так видеть. Для покаянной молитвы учит.

Напомню: Исаак Сирин, к примеру, тот видел в себе «и бывшего, и настоящего большого грешника», и не он один в себе такое видел и видит. И надо так, я думаю, - всем так именно и надо. (Я нарочно «Слова» аввы со стола у плохиша Смердякова взял, который вдруг, посмертно, в записке своей, взял да и сделался на минутку «хорошим», «чтобы никого не винить». Видите? Я – вижу.)

И Достоевский в человеческом сердце беспрестанную битву видел, и в себе «нечаевца» видел – не на эшафоте декабря 1849-го, а на склоне лет уже, когда как раз гениальные романы работал, писал об этом на всю Империю, не боясь признаваться в омерзительном. Вглядитесь!

Беда другая: преподобный Иустин Попович не увидел устроенной Достоевским каверзы с переписанным в «Из-Житии» Зосимой, не увидел ловушки в грехе-вине, не прочёл смысла лукаво-антихристовой замены «перед всеми» на «за всех», в Алёше убийцы и извратителя христианства не углядел, а «иноку» в нём поверил; сможете Вы увидеть преподобного преподобным в этой точке? Ликушин – может, видит. Страшно, а – куда деваться!..

Ликушин «не то и не сё», никто – и дурак, и шалун, и болтун, и хвастун, и ёрник, но у Ликушина, видите ли, такой, вот, дефект зренья: никто ни видит, а Ликушин, гадёныш, видит. Видит и показывает, делится – не учит. Кто-то Ликушина читает и не понимает – но другой кто-то, совсем, может, другой – гурман языка, ловец мысли, тот прочтёт и поймёт. Потрудится – мыслью, своей, незаёмной – поймёт.

Я не обещал массового и лёгкого чтения – Достоевского и о Достоевском. Я объявлял, что Читатель Достоевского неподдельно редок, по-настоящему элитарен. Этот Читатель ответственен за народность Достоевского.

Скажúте, что Ликушин видит и показывает неправду и лжёт, - можете? Нет? И я не могу. И другой не может, и третий, и тысячный. Вот и иду, сам, вроде один, а и не один; вроде не в ногу, а вроде и кто-то рядом встаёт и тоже идти начинает. Страшно и смешно это – быть не в ногу, но ещё страшней – оставаться в стаде, частью стада, ведомого чорт-те знает куда и чорт-те знает кем, «авторитетным». А Вы удивляетесь: «какой, дескать, литературовед-философ-богослов может».

Не знаю я – какой.

Вот разве, есть у меня один плохо знакомый кандидат литературоведческих наук и крепко православный, и один ещё хуже знакомый – доктор тех же наук и совсем, кажется, интеллигент-атеист. Первый сначала слюной брызгал, шарахался, после затаился и стал «Убийцу» тайком почитывать, от Ликушина и от всех, главное – от «своих» прячась, думая будто Ликушин над ним зло смеяться станет, а «свои» заклюют, так и по сей день прячется – молчком, т.е. Ликушина не видит, а «Убийцу в рясе» видит. Беда: себя не видит, и худо ему, а мне его жалко. Другой, которого ещё жальче, тот как собачка плохонькая у деревенской калитки – что не кусает, а лаять всегда готова – на Ликушина который год тяв-тяв, но не по тексту, а «вообще», т.е. персонально, потому этот другой старательно вид делает, что ничего в «его» маркизовом хозяйстве не произошло, ничего не погорело и не поломалось, и ничего не стало нового, а всё тихо-мирно и тишь травой, как на кладбище – покойненько и музейно. Так вот этот второй наоборот первому: до дребезгу в брылах видит Ликушина, а «Убийцы в рясе» не видит. Вид делает, усиленно, ночами не спит, желчью исходит. И прочие – вся эта «заведующая» и слеповидящая публика – замерли: что делать-то, видеть или не видеть, а если и видеть, то – как и чем? Пред ними ж неразрешимое стало: всю, почитай, «школу» надо сливать, чуть не всю «славную историю» (о новом и новейшем, давясь, хехекаю в наглазную тряпочку свою), с блестящими именами и работами – пред кем!..

Если Вы думаете, что Ликушин вышел за «значимостью своей интерпретации» «Братьев Карамазовых» в глазах профессионального достоевсковедческого сообщества, на которое мне, честно говоря, что оптом, что в розницу – с высокой колокольни, то я это предположение отверг и опроверг. Вот – и растоптал в слезах, посмеиваясь.

Вопрос-то не об «интерпретации» стоúт и не о «школе», какая бы она, там, славная ни была. О большем и ширшем. О Достоевском и о нас – о всех нас, именующих себя православным Руськым народом, а то и так – всечеловечеством, коли уж мы признаём Достоевского мировой величиною: где блудим, како веруем, «за всех» мы грешны-виноваты или «пред всеми», где нам каяться – в светских салонах да на площадях с перекрёстками, широко и картинно, али пред Богом, тихо и сурово. Что строить – Вавилонскую башню на крови, или Мир-Храм. Кого святыми и праведными признавать, наконец (оно ведь, из книги – глубоко идёт, широко захватывает, а за 130 лет сколько уже накорёжило, сколькими кавернами изъязвило). Как детей учить, как жить – дальше, пока есть время жить и учить, пока есть время читать и понимать.

Только это увидеть надо осмелиться и смочь. Беда и радость: труд надобен.

 

... Уже и весь обед на траве-дворе-дрове, и всё, и кончился, с отдельным разоблаченьем, хе-хе. Прошу простить – вина и коньячку к обеду не подал, но зато вот – подпись:

сильно приязненный к Вам Ликушин.

PS: Думаю, Ваше предположение о том, что «реальная способность осознания своих заблуждений... есть то, что отличает Христа от антихриста» следует считать недоразумением и снять вообще – ну, положим, как «чрезмерно сильную метафору». Шарк-шарк-шарк. :)

* От фр. rôti gélenotte et dupele – жаркое из рябчиков и дуплей.

 

Писано в темноте, с 13-го на 14-е сентября 2009 лета от Р.Х. (по «новому» штилю).

 

Всевидящее Око
Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, антихрист, критика
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 37 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…