likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Третья.

 

Не верь его словам: они обманут;

Они не то, чем кажутся снаружи.

Ходатаи преступных наслаждений,

Они звучат, как набожных обеты,

Чтоб легче обольстить.

Шекспир. Гамлет

 

Святой преподобный Серафим Саровский (1759-1833) поучал: «аще мечтается кто мнением высокая достигнути, желание сатанино, а не истину стяжав, сего диавол своими мрежами удобь уловляет, яко своего слугу»*.

Обобщая достижения достоевистов в осмыслении поэмы «Великий инквизитор», необходимо следует признать наличие чётко выраженной тенденции – на первый взгляд монолитной, однако на самом деле выедающей и рушащей саму себя. Приведу две цитаты, из двух докторов – филологии и философии, в которых эта ржа и червоточина выторчивают ой как наглядно. Первая изъята из-под пера г-жи Ветловской: «Искушая брата своего, Иван исполняет дьявольскую миссию»**. Вторая – авторства «историка русской культуры», профессора В.Кантора: «Читатель прошлого столетия (к которому обращался Достоевский), знающий Библию хотя бы по гимназической программе закона Божьего, неминуемо должен был <...> понять, что Иван уж во всяком случае не искуситель, а искушаемый»***.

Противоречие налицо, и оно, в рамках царствующей догмы (оба автора свято исповедуют её) неразрешимо. Вопрос – важно ли разрешить его для так называемого «широкого читателя», вроде бы несущественен: приученный к адаптированному восприятию Достоевского «широкий читатель» и без того известен, что Алёша – олицетворение добра и всего светлого, лучезарная, до «святости» и «христоподобия» личность, а Иван... в Иване сидит бес, - и это тоже факт. Стоит ли, при эдаких данностях, разбираться до тонкости: диавол ли Иван и искуситель, али он, архетипически восходя к Ветхозаветному Иову, сам искушаем сатаною и, ergo, если и не вполне отвечает исходному образу, но всё же и в какой-то мере тоже, как и Иов, «праведен» и, как жертва, «невинен»?
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Так то оно так, и в одной, отдельно взятой точке текста оно как бы и ничего, и о раздрае в стане «русских критиков» мало кому известно, и роман можно читать бегло и с увлечением, не вполне отдавая себе отчёт, что, собственно, в нём происходит, с чем пытался Достоевский пробиться к читателю, именно: для чего встретились братья, что между ними произошло, какова, наконец, истинная роль главного героя романа – Алёши. Ведь если роль Ивана «русскими критиками» окончательно не определена, то и образ Алексея Карамазова начинает рассыпаться, двоиться... Важна ли эдакая «мелочь» для «широкого читателя», Библии ни по гимназической, ни по какой другой программе не знающего, а зачастую, как в прошлые, так и в последние времена и не желающего знать, а о Достоевском судящего больше понаслышке, с чужого голоса? Но ведь вот, Читатель: в 130-летней истории романа известны имена людей, куда как искушонных в вопросах вероучения, превзошедших и Библию, и Новый Завет, и Писание, и прочие, и весьма серьёзные науки, но ведь и они не смогли разрешить вопроса, но ведь и они мучались «с этою свободой» (229; 14)****, которой их столь легкомысленно одарил Достоевский. Не пятнадцать, конечно, столетий, но всё же...

Так не пора ли наконец докончить это дело – хотя бы «во имя его»?..

Итак – тезис: «литературное воровство» есть ничто иное как изъятие живой жизни из мiра, иллюзорный конец мучений раздвоенного сознания, своего рода унитаризация его на лжи и заблуждении. Доказательство будет развёрнуто на две главы, коим вполне к лицу пошли бы заголовки: «Литературное воровство» и «Возвращение к жизни», ну да пускай уж остаются «Сценами» – Третьей и Четвёртой, и так сойдёт...

... Русский философ Фёдор Степун напишет в своё время, что «вера в идеи заходит у Достоевского так далеко, что он даже власть денег и преступлений пытается понять как власть искаженных идей»*****. Разделение это – «власть денег и преступлений» – и в целом точно, и к нашему случаю как нельзя кстати подходяще, потому как настоящие, «решающие» преступления в романах Достоевского совершаются не для денег, они – «идейные», они из тех, что творят историю, а уж что история «вдруг и неожиданно» обретает черты мистического, - так уж Богу угодно.

Пред нами, Читатель, - одно, как бы невинное, мало кого затрогивающее – и 130 лет назад, и теперь – преступление, именованное «литературным воровством», собственно, пустяк, но пустяк знаменитый, прогремевший по всему миру, вызвавший неутихающие по сей день споры. Напомню, - финал «Великого инквизитора», действующие лица – Узник и старик кардинал:

«Он видел, как узник всё время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его обескровленные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: “Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!” И выпускает его на “темные стогна града”. Пленник уходит» (239; 14).

Но это не всё, это не вся сцена, у ней имеется своё отражение в «живой жизни».

Иван: «От формулы “всё позволено” я не отрекусь, ну и что же, за это ты от меня отречешься, да, да?» (240; 14).

«Алеша встал, подошел к нему и молча тихо поцеловал его в губы.

- Литературное воровство! - вскричал Иван, переходя вдруг в какой-то восторг, - это ты украл из моей поэмы! Спасибо, однако» (240; 14).

Литературное воровство – конечно, не кража денег, не грабёж средь большой дороги, отягчённый убийством, но ведь это таки – преступление! В писательском кружке (напомню, усмехаясь, - Фёдор Достоевский – писатель), это преступление из тягчайших: Иван Гончаров, заподозрив Ивана Тургенева в подобном деянии, тягал его на третейский суд, до дуэли чуть не дошло; сам Достоевский стерёг свои замыслы от сторонних глаз – равно от писательских и редакторских – как зеницу ока. Однако, заметь, Читатель: одно дело, когда украденная идея переселяется из одного литературного произведения в другое, но совсем иная возникает коллизия, когда идея из «анекдота» (из литературы) вырывается в «живую жизнь»! Этот жест снимает литературность Поэмы, обнуляет «литературное воровство» как таковое, одновременно наполняя его совершенно иным значением, поднимая и до исторических, и до надмирных высот, и Алёша, ни на гран не смутившись, совершает свой «подвиг» – переносит вымысел брата Ивана в реальность, переносит одним только жестом – поцелуем.

Прежде чем пойти дальше, выведу ещё цитатку: «Поэма теряет всякий смысл, если Пленник – не Христос, а “только подобие Его”. Иван, возможно, готов принять и “подобие”. “Подобие” даже ему предпочтительнее. С “подобием” можно спорить и его не так страшно разоблачать. Но Алёша слишком верит в силу Христа, чтобы допустить возможность подмены перед лицом таких обвинений. И решающим аргументом в пользу того, что пленник Поэмы – это Христос, является его безмолвие»******.

Очевидно, что всё это «математическое доказательство» в попытке обретения «смысла» держится на жидкой ниточке страстного, исступлённого суеверия: «Но Алёша слишком верит в силу Христа». Это «но» – уже не наука, уже волюнтаризм, уже ложь, и ложь из страшнейших. Странное дело: некоторые (но не многие) замечают, что поцелуй Алёши, отданный Ивану, «обратен» архетипическому (в том смысле, что Алёша – «повторение» Христа) целованию, поскольку, как известно, Христос – не целовал, а – его целовали, целовал христопродавец Иуда, и, однако же, в «Алёшу-Христа» веруют.

До сих пор «трактирные» главки рассматривались с точки зрения бинарных оппозиций: есть пары – слуга диавола Великий инквизитор и его Пленник-Христос, одержимый бесом Иван и христоподобный Алёша, по сказанному Митей: «Тут дьявол с богом борется» (100; 14). Обнаружившуюся трещину (именно с молчаливым целованием, отданным Инквизитору Пленником), которая внятному и однозначному толкованию в рамках догмы никак не желает поддаваться, попытались, путём нехитрой казуистики заделать следующим:

«... существует позиция богословского оправдания молчания Христа в Поэме Ивана. “Очень значительно и верно по евангельской историософии то, что Христос в поэме не говорит ничего. Он только приходит и уходит”, - замечает преподобный Иустин. К. Мочульский считал, что Пленник молчит, так как “Ему не надо оправдываться: доводы врага опровергнуты одним присутствием Того, Кто есть «Путь, Истина и Жизнь»”. Сходную точку зрения занимает Мюллер, который видит здесь указание Достоевского на то, что “Христос не столько говорит слово Божие (это могут и пророки, и апостолы, и проповедники, и богословы, и философы, да и сами писатели и поэты), сколько Он Сам – это Слово”. С таким взглядом согласен и Казак: “Стоящее в начале Евангелия от Иоанна слово «Логос» тоже ведь подразумевает не звучащее, привязанное к отдельному языку слово”, и делает очень важное дополнение: “Во время своего пришествия или в форме видения Христос может нам, людям, что-то сказать, что-то добавить к дошедшему библейскому тексту, но мы, люди, не можем добавить ничего, мы не можем выдумать Христовых слов. В романе Достоевского мы встречаемся не с Христом, а с литературным образом Христа, и последний, если он хочет остаться в рамках достоверного, не может добавить ни единого слова к словам Нового Завета”» [Выделение моё. - Л.]*******.

Как видим, возникшие препоны в виде молчания Пленника и отданного им целования (жест, заменяющий слово) разрешены довольно ловко: Пленник Инквизитора – не Христос Евангелий, а «литературный Христос». Мелочь, казалось бы, в этом определении – «литературный», но ведь им и с его помощью «русские критики» совершили самое настоящее преступление против своего кумира Достоевского и против тебя, Читатель, они загнали живую жизнь назад – в «литературу», они сняли мистический смысл происходящего в романе, они умертвили идею, мысль и мертвят историю.

«Вся история творится, по мнению Достоевского, в конце концов, идеями. “Нет, не многомиллионные массы, - пишет он в своем «Дневнике», - творят историю. И не материальные силы, и не интересы, которые кажутся столь непоколебимыми, так и не деньги, не меч и не власть, а всегда поначалу вовсе незамечаемые мысли – иногда совершенно незаметных людей”»********.

Достоевисты угодили в ловушку сочинённой ими тенденции и не видят выхода из неё: «В апокрифических сочинениях говорится, что, когда наступят дни последней скорби и исполнятся, наконец, “времена и сроки”, придет Христос и убьет антихриста “дыханием уст Своих”. А в поэме Ивана Христос целует Великого инквизитора...»*********.

Неразрешимо! – и молчание, и поцелуй никак не укладываются в рамки догмы, никак, толкуемые в этих рамках, не объясняют происходящего – и между Иквизитором и Пленником, и между Иваном и Алёшей. Посмеиваясь, приведу поучительный эпизод из мудрого грека времён Римской империи, из Плутарха: «На какой-то застольной встрече <...> Симонид заметил, что один из гостей сидит в молчании, ни с кем не разговаривая. “Уважаемый, - обратился к нему Симонид, - если ты глуп, то поступаешь умно, но если умен, то поступаешь глупо”»**********. Отсмеявшись, приступлю всерьёз – с тем, что сцена квазиевангельского, «литературного» целования в живой романной жизни для чего-то удваивается: Иван, прощаясь и отправляя брата Алёшу к неведомому для того Pater Seraphicus'у, отнимает у целовальщика его волевой жест, возвращает «литературно украденное», восстанавливет своё «первородство»: «целуй меня еще раз, вот так, и ступай...» (241; 14).

«И пришед тотчас подошел к Нему и говорит: Равви! Равви! И поцеловал Его» (Мар. 14, 45).

Этот второй поцелуй есть подсказка, оставленная Достоевским для понимания случившегося между братьями, но он есть и разгадка тайны Пленника Великого инквизитора. Этот поцелуй должен был бы снять все недоумения «русских критиков», но при одном-единственном условии, будь оно «критиками» принято: целое романа нерушимо, искусственного деления на навязшие в зубах «составляющие» он не выносит, дискретному мышлению не поддаётся. Напомню, для чего, собственно, и по какому поводу младшие братья Карамазовы встретились в трактире «Столичный город»:

« - Брат Иван звал Дмитрия сегодня в трактир? - быстро переспросил Алеша.

- Это точно так-с» (207; 14), - ответил ему Смердяков.

«Алеша знал, что Иван в этот трактир почти никогда не ходил и до трактиров вообще не охотник; стало быть, именно потому только и очутился здесь, подумал он, чтобы сойтись по условию с братом Дмитрием. И, однако, брата Дмитрия не было» (208; 14).

Банальное, но и единственно верное: точно так же как невозможно понять, что именно происходит между Инквизитором и Пленником в отсутствие потерянного «критиками» человечества, молчаливо томящегося в темноте за стенами севильской темницы, но и незримо присутствующего в сцене тюремного свидания, точно так же невозможно понять и происходящего между младшими братьями Карамазовыми в отсутствие мучительно возрождающегося из «языческой» своей шкуры «нового человека» Митеньки. Что означает эта ошибка небрежения со стороны толкователей: их «аристократизм», их «избранность», их неконгениальность Достоевскому, или что-нибудь хуже того – решать не Ликушину, но тебе, Читатель...

Общее место: входящие в трактир «Столичный город» толкователи, если и не выговаривают, то априори стоят на том, что Инквизитор, после пустыни, где он «питался акридами и кореньями» (237; 14), совершая свой подвиг, предал Христа – не явившегося в Севилью Пленника, а Христа Евангелий, отрекшись от него и предавшись «страшному и умному духу». Но и забывается при этом, как нечто «само собою разумеющееся», что Инквизитор предал и человека, человечество, предал во власть «великого страшного духа», принял ложь и обман и повёл людей «уже сознательно к смерти и разрушению» (238; 14), парадоксально веруя, что тихо «умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть» (236; 14).

На полях отмечу, что сам этот парадокс и есть искомое опровержение лжи из «уст, говорящих гордо и богохульно»: верующий, но не трепещущий аки бес Инквизитор объявляет своё неверие в вечную жизнь. Нелепо! Однако не об этом теперь. Теперь о том, что встретившиеся в поиске решения судьбы брата Мити младшие Карамазовы вдруг, в его отсутствие и точно забыв о нём и о своём поиске, заговорили «о вековечных вопросах»: «есть ли бог и есть ли бессмертие», или «о переделке всего человечества по новому штату», с позиций «социализма и анархизма», что «один же черт выйдет, всё те же вопросы, только с другого конца» (213; 14).

Решены ли – в обеих парах – эти «вековечные вопросы», ведь именно они решаются Инквизитором и Пленником, Иваном и Алёшей? И да, и нет: для Ивана и Инквизитора они не решены, для Пленника и Алёши – предрешены. Иван наивно искал себе в Алёше «исцеления», исцеления изболевшейся души, и не нашёл. Иван выходит из трактира ещё более опустошонным, ещё более затосковавшим, ещё более искорёженным. Это ли победа «христоликого послушника», о которой нудят «русские критики»? Иван обманулся в своём брате, обманулся, ища в нём «обожившегося», принявшего на себя «лик и подобие», но нашёл только испачканную, пустую ряску. На пороге трактира, на выходе из разговора Иван всё ещё пребывает в наивном заблуждении относительно брата, он «объясняется в любви» ему, однако по дороге домой ему становится понятно, что «большие расчёты» на Алёшу, «несомненно существовавшие в его сердце», не оправдались, исцеления не случилось, случилось противное – падение в подлость и болезнь. Исцелился ли Инквизитор поцелуем Пленника, - также нет!

Но вот: братья только ещё расстаются, и Иван, точно как и Великий инквизитор, велит Алёше: «ступай»; Иван, точно как и Великий инквизитор, выпускает своего «пленника» «на “темные стогна града”»; Иван остался при мысли о самоубийстве «к тридцати годам», но и обещает, что придёт «еще раз переговорить» с братом, «хотя бы даже из Америки» (240; 14); известно: «Америка» у Достоевского «потусветна» и «загробна», ещё со времён «Преступления и наказания», но ведь и Инквизитор-парадоксалист, выпуская своего Пленника, в коем желает видеть Христа, которого предал и в загробное Царство которого не верит, вымучивая из себя «не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!», знает: загробная жизнь существует, «коль» существует «великий и страшный дух», и Второму пришествию – быть...

Но вот что главное здесь: «А теперь ты направо, я налево – и довольно, слышишь, довольно» (240; 14), - в начинающемся раздражении гонит Алёшу Иван, гонит прочь, равнозначно Инквизиторскому «не приходи вовсе... никогда, никогда!», и вдруг...

Вдруг Иван вспоминает о том, о ком Алёша и думать позабыл, - о Мите: «на все эти темы ты больше со мной ни слова. Настоятельно прошу. И насчет брата Дмитрия тоже, особенно прошу тебя, даже и не заговаривай со мной никогда больше» (240; 14).

Это то главное и единственное, для чего братья оказались вместе, в уездном трактире, и то, о чём они во весь долгий разговор не обронили и полсловечка: судьба брата Мити, её решение. Иван отрекается от брата Мити, он предаёт его, Иван вступает на «землю горшечника», цена которой – кровь, но Иван в этом предательстве не одинок. Его реплика, обращённая к Алёше, как её ни крути, прочитывается вполне определённо: «я тебя люблю, брат, я к тебе ещё вернусь, брат, но о брате Дмитрии – забудь и мне не напоминай». Принятие этого условия Иван велит закрепить целованием, и целование ему даётся.

«Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?» (Лук. 22, 48).

Иван признаёт за Алёшей самозванное его уподобление Пленнику (первое целование), но и налагает на него обет молчания, обет отсутствия в живой жизни, совершает над ним обряд инициации и посвящения в предатели по отношению к брату Дмитрию, к нарождающемуся в страшных муках «новому человеку».

Великий инквизитор (верующий, что Пленник – Христос) велит Пленнику предать человечество, оставить слабых бунтовщиков диаволу и смерти, и Пленник уходит, Пленник оставляет человеков на съедение зверю; но и Иван велит Алексею буквально то же. И Алексей молчаливо принимает условие, второе его целование Ивана есть жест предательства – предательства «отсутствующего» Христа, отсутствующего Мити, предательства самого Ивана, ведь и Иван – тоже брат Алёше...

Дмитрий Мережковский в эссе «Иуда предатель», приводя Евангельское: «Друг! для чего ты пришел?» (Мф. 26, 50), вдруг пояснит: «В греческом подлиннике – больше, чем “друг”, почти “брат”»***********.

Предавая одного брата, предаёшь другого, предавая брата, предаёшь других, одно преступление неминуемо влечёт за собой второе, третье... Жест «литературного воровства», возникший между двумя, без третьего, без предаваемого не прочитываем.

Вернусь к уже цитировавшемуся, из Фёдора Степуна: «вера в идеи заходит у Достоевского так далеко, что он даже власть денег и преступлений пытается понять как власть искаженных идей». Сильна власть искажонных идей, сильна не только для героев Достоевского, но прежде всего сильна в живой, в исторической, неразделимой с «фантастическим», с мистикой жизни. Знаю: ты уж давненько поджидаешь, Читатель, когда же наконец я обращусь к первому опыту Алёшина «литературного воровства», обращусь дабы сконтаминировать его и с «идеями», и с «пленёнными умами», и с преступлениями и предательством всех и вся из одного только «раннего человеколюбия». Вот, пожалуйста, насладись, - Алёша и Мишка Ракитин, главка «Семинарист-карьерист»:

« - Иван на и тысячи не польстится. Иван не денег, не спокойствия ищет. Он мучения, может быть, ищет.

- Это еще что за сон? Ах вы... дворяне!

- Эх, Миша, душа его бурная. Ум его в плену. В нем мысль великая и неразрешенная. Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить.

- Литературное воровство, Алешка. Ты старца своего перефразировал» (76; 14).

Это было первое, пока ещё вполне невинное Алёшино преступление – «литературное воровство» у старца Зосимы, из которого «послушник» сотворил себе кумира (да и не он один), верой в которого подменил веру в Христа; начав «перефразировать» которого, изустно, неминуемо пришёл к перефразировке письменной – на разбиравшемся ранее «Из-житии». И старец Зосима, и Христос будут преданы Алёшей, от обоих он отречётся, из обоих он дерзнёт исхитить жизнь – жизнь вечную, дабы «тихо угасли» они под колоссом возводимой выясняющимся деятелем новейшей Вавилонской башни. Но вот что есть жизнь, и верно ли, как верует Алексей Карамазов, а за ним и легион «русских критиков», «что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить» (210; 14)?

Об этом – в продолжение – ровно через семь дён.

На том и подписываюсь: Ликушин.

* Духовные наставления Преподобного Серафима Саровского мирянам и инокам. // Угодник Божий Серафим. Спасо-Преображенский Валаамский монастырь. 1992. Т.I. С. 117.

** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 120.

*** В.Кантор. Русская классика, или бытие России. М., 2005. С. 558.

**** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

***** Ф.Степун. Миросозерцание Достоевского. // Ф. Степун. Сочинения. М., 2000. С. 652.

****** П.Е. Фокин. Жест молчания ... // Материалы XVIII Международных Старорусских чтений 2003 года. В.Новгород. 2004. С. 261.

******* Там же. С. 257.

******** Ф.Степун. Миросозерцание Достоевского. // Ф. Степун. Сочинения. М., 2000. С. 652.

********* В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 283.

********** Плутарх. Застольные беседы. // Книга вина. СПб., 2009. С. 173.

*********** Д. Мережковский. Иуда предатель. // Книга Иуды. СПб., 2007. С. 241.

 

Всевидящее Око
Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, критика, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…