?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

September 5th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:13 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Вторая.

 

Сыном погибели называет Господь Иуду (Ин. 17: 12).

Слово это переводит Лютер не точно, но глубоко:

Потерянное дитя,

Das verlorene Kind.

Д. Мережковский. Иуда предатель

 

У Ивана Ильина есть размышление, с помощью которого можно приблизить, а, приблизив, проявить хотя бы контуром фигуры младших братьев Карамазовых, наблюдаемые в зыбком мареве заученных представлений, едва-едва пробиваемых тусклым фонариком позднего любопытства.

«“Гетерономия” в религии, - пишет Ильин, - состоит в отказе от самоличного принятия (или признания) того основания, в силу которого веруемое веруется или исповедуется и, следовательно, - в перенесении этого главного и решающего момента религиозного опыта на другого человека (или других людей), в предоставлении ему (или им) вместо меня, за меня и для меня решить, во что именно я верую и во что я не верую. <...> если одни “другие” могли дать ему веру, то другие “другие” смогут отнять ее у него, а третьи “другие” смогут дать ему новую, обратную, быть может, богопротивную веру. Это-то и случается ныне с человеком...»*.

Это-то и всегда случается с человеком, и всякое «ныне» такая же условность, как совсем уже иллюзорные «здесь и сейчас». Войди, Читатель, в скотопригоньевский трактир, почернокнижничай: здесь, мол, и сейчас! - иудиным чревом рассядется окоём, ахнут провалом твердь и эфирное, лопнут, отказав жизни сукровичной струйкой истёкшие лёгкие, взгляд отделится от глаза и вонзится в ничто... Где прежде сознавал себя мозг, а теперь бешено вращается воронка всепоглощающего испуга, под топчущийся на пятачке вечности метроном прочтётся – без букв и без голоса, как бы продолжением оборванного:

«У вечности нет ничего окончательного, и последняя точка, поставленная в окончании великого романа, уводит в бесконечность...»
Всевидящее Окоzhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Многотысячекратно, то в титаническом, то в «мелкоскопическом» усердии зачитанный исследователями текст «Великого инквизитора» упорно, на протяжении 130 лет отказывает кладоискателям в обретении единого мнения, единой оценки, непротиворечивого и объединяющего ищущих знания. Вопрос: «что есть истина?» остаётся, применительно к этому сокровищу, без ответа. Не грех будет и так сметафорировать, что гора родила легион мышей, мыши эти, каждая отплясав свою то ли джигу, то ли канкан, то ли степ с рок-н-роллом, бросились грызть друг дружку – грызут и сегодня, и сейчас, и теперь, и процесс этот, кажется, неостановим.

Ищущие в Пленнике Христа натыкаются на заведомо отделённого от Бога-Творца гностического истукана, пытающие этого персонажа как нечто от «литературной традиции и фантастическое» расшибают лоб об историческую трагедию ХХ века с её реально предсказанным сакрализованным террором. Впрочем, есть и те, кто, закрывая глаза на явные отступления от Евангельского образа, продолжают, и долго, верно, будут ещё, ссылаясь на «то» и на «сё», усердничать в иконографическом упорстве.

Между тем, ключ от ларца оставлен и крепко позабыт в необширной, «и какого-то вялого вида» (37; 14)** Зосимовой келейке, где-то между деланными херувимчиками, фарфоровыми яичками, католическим крестом из слоновой кости и заграничными гравюрами «с великих итальянских художников прошлых столетий» (37; 14). Причем, ехидно замечу, ключик этот все 130 лет нагло поблёскивая, пролежал на глазах у читателя, т.е. был «выставлен на вид», как и многое другое в этом романе. Сие есть вещь парадоксальная, но ведь, господа дамы мои и господа мои господа, парадоксалист Достоевский и творение своё – Ивана Фёдоровича наградил тем же «титулом»: парадоксалист. Ключик этот – в слове «анекдот». Напомню: равно как и анекдот о том, что Бог есть закон любви на земле, Поэма не только не издана автором её Иваном, она и не записана им, она есть своего рода распространённый анекдот, ведь anekdotos, с греческого – неизданный. Прибавлю, что в анекдоте, который назван «Великий инквизитор», наблюдаются (так уж истории «захотелось») все признаки обратной перспективы, чем славна, как известно, русская Православная икона с допетровской старины. Как так? В жанре анекдота особое место занимает исторический анекдот, основанный на реальном происшествии, которое со временем приобрело черты легенды. В случае «Великого инквизитора» случилось до зеркального наоборот: по наитию ли, по Божиему промышлению, но, так или иначе, перетолкованная Василием Розановым из Поэмы в Легенду, драгоценная эта звезда пала, по истечении небольшого времени, на историческую землю, «и всякая гора и остров двинулись с мест своих» (Иоан. 6, 14), «и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки» (Иоан. 8, 11). Легенда стала реальностью, историей.

Догадывался ли Достоевский, что он сам, лично, как автор Ивана и всего Иваном напророченного, выступит пророком? - бесспорно, и более того: Достоевский оставил достаточно свидетельств, где он прямо или обиняком, но настаивает на реальности пророческого дара у человека «вообще» и у себя в частности.

Что же до оставленного «безликим» и «служебнофигурным» Ивана, то дерзну высказать такое соображение: Иван безлиц как служебная фигура ещё и потому, что лжепророк Откровения именно служебен по отношению и к господину своему Сатане, и к Антихристу. Функция его – проречение лжи, т.е. хулы на Бога, и отворение путей «иному Христу». Лжепророк сугубо несамостоятелен, он не деятелен, он не «зверь», он, если хотите, - безумно гениальный философ, прорекающий парадоксальные истины, которыми соблазнится тысяча «верных», а устоит от соблазна один, много – двое, да и те, «может, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются, так что их и не найдешь вовсе» (120; 14).

И снова повторю: разоблачение лжи в ней самой и находится, и отыскивается; и вдобавок повторю ещё одно из прежде высказанного: Достоевский не прятал своей загадки, он выставил её, как свечу на окно, и ушёл, оставив эту свечу гореть, точно по Евангелию: «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы» (Лук. 8, 16-17). Повторю и третье: Достоевский писал для русского, для православного читателя, рассчитывая, что читатель сможет его прочесть и понять. В сцене, где «либерал 40-х годов» Миусов мстительно предаёт Ивана Фёдоровича с анекдотом о том, «что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных», Достоевский ещё на входе в роман показал, что такое «верные и истинные свидетели», чего стоят их винящие «свидетельства», и где и как следует отыскивать значение тех или иных слов, жестов, поступков. Достоевский, как принято прописывать в кондовых наукообразностях, дал «срез», и не столько с русского общества его поры, а с «всечеловека» – вне исторического времени, вне исторических национальности и государства.

Рассказанный Миусовым по обиде на Ивана анекдот изначально несёт в себе негативную оценку «милого эксцентрика и парадоксалиста». Начальный (по романному действию) Митя, пребывающий в гневном возбуждении, «подхватывает словцо» и «наивно» выносит из этого анекдота своё, в эту минуту близкое, под руку попавшее, как пестик, «злодейское»: «для безбожника всё дозволено». Отец Паисий, кому, как скоро станет известно, предсмертно «вверил» Алёшу «бывший руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его» [Выделение моё. - Л.] (305; 14), выхваченное Митей «зерно» без сомнения подтверждает: «Точно так» (и это подтверждение может быть залогом сближения этого персонажа с Митей – в романном будущем). Почти незаметно присутствовавший в келейной сцене «семинарист-карьерист» Ракитин, ещё более, чем Миусов обиженный на Ивана, ответит анекдоту и ругливо, и с рвущимся наружу пафосом... лжеца-подлеца и «социалиста»: «Соблазнительная теория подлецам... <...> не подлецам, а школьным фанфаронам с “неразрешимою глубиной мыслей”. Хвастунишка, а суть-то вся: “С одной стороны, нельзя не признаться, а с другой – нельзя не сознаться!” Вся его теория – подлость! Человечество само в себе силу найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, к равенству, братству найдет...» (76; 14).

Для Миусова Бог – всего лишь «обряд»; Митя к Богу ещё не вызрел; отец Паисий в вере твёрд, но для парадоксов Ивана – слаб, как слаб он и для «руководства» Алёшей; Мишка Ракитин в Бога давно не верует, но он Им «пользуется» к своей выгоде и будет, верно, пользовать других, пока не уедет в Петербург, чтобы примкнуть «к толстому журналу, непременно к отделению критики» (77; 14). С Ракитиным – просто, персонаж едва не одной краской выведен, другое дело – Алёша, веровавший сначала «в Зосиму» между «бессмертием» и Вавилонской башней, а когда старец стал для него «бывшим», заметался между полным отречением от Бога и «звёздною тайной». Не о таком ли человеке, как Алексей Карамазов, и сказано Иваном Ильиным: «если одни “другие” могли дать ему веру, то другие “другие” смогут отнять ее у него, а третьи “другие” смогут дать ему новую, обратную, быть может, богопротивную веру»?

Алёша, среди прочих, был в келье Зосимы. Алёша всё слышал, всё видел и всё запомнил. Он запомнил так испугавшую его «эмблему» с благословением Ивана, и он нашёл место и время за этот свой испуг отмстить: «Это чтобы “всё позволено”? Всё позволено, так ли, так ли?» (240; 14). Не умея понять ни первого Иванова парадокса – «об отсутствии на безбожной земле закона любви», ни второго – о падении царства «земной любви» Великого инквизитора, на третьем парадоксе – о «всё превозмогающей силе низости карамазовской» Алёша добивает брата, чья миссия – отворение путей «иному Христу» – исполнена. Они оба не ангелы, но эта ревнивая и подлая месть не менее подла, чем «разоблачительство» наследующего либералам 40-х карьериста Ракитина. Это куда как подло, потому что Иван – единокровный брат Алёше, потому что брат искал в нём себе исцеления, спасения себе. Но ушёл – опустошонным, смертно тоскующим. Это месть за слова старца к Ивану: «Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такой мукой мучиться, “горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть”. Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на земле, и да благословит бог пути ваши [Выделение моё. - Л.] (65-66; 14).

Это, наконец, апофеоз отречения Алёши от Бога истинного и обретения им «бога иного».

Подводя промежуточным итогом разбор того, как отреагировали шестеро участников келейной сцены на анекдот Ивана, чтó взяли из него для себя, приходится признать, что двое из них – Митя и отец Паисий – увидели в словах Ивана предвещение грядущего и грянувшего на мiр зла, но сами злом пророчествующему не отвечают; трое – Миусов, Ракитин и Алёша – оборачивают «идеальное», изречённое, промысленное зло на философа, восприняв это зло и преумножив. И один только старец Зосима услышал страдающее сердце Ивана Карамазова, узрел высоты горние, до каких это сердце способно подняться, провидел в этом ярчайшем из самозванцев не мёртвую в окончательном разделении романного мира на чорное и белое формулу, но обречённость на необратимое и конечное признание торжества добродетели, на положительное решение этим сердцем вопроса о бытии Божием, и благословил его.

«Лжепророка?!» - Да, лжепророчествующего. Это благословение и есть, по Достоевскому, Преподобие Божией Любви, русский исход из морока мирового зла, это и есть настоящее и совершенное христианство, о котором он восстанет на мир в Речи о Пушкине. Благословение ясно указывает, что Зосима увидел в Иване мучительный его путь и пришествие ко Христу через необходимое покаяние. Он ещё успеет в «Дневнике» 1880 года возгласить: «... знайте, что в народе есть <...> положительные характеры невообразимой красоты и силы, до которых не коснулось еще наблюдение ваше. Есть эти праведники и страдальцы за правду, - видим мы их иль не видим? Не знаю; кому дано видеть, тот, конечно, увидит их и осмыслит, кто же видит лишь образ звериный, тот, конечно, ничего не увидит» [Выделение моё. - Л.] (153; 26).

И вот здесь, Читатель, ещё одна выставленная Достоевским на вид и припрятанная мною до срока «потеря» – из тех «потерь», которых «деликатные читатели» бегут как чорт ладана... Промежуточный финал Поэмы, Инквизитор оканчивает свою осуждающую исповедь Пленнику и объявляет ему приговор: «если был кто всех более заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi» (237; 14). Иван, который, кажется, и не собирается продолжать Поэму далее, «вдруг улыбнулся». Но – тут же следует другое «вдруг»: «Алеша, всё слушавший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении, много раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживавший, вдруг заговорил, точно сорвался с места» (237; 14).

Настала та самая, из искомых, минутка, когда перебудораженный услышанным мальчик выболтает всего себя – как он есть, на переломе; выразит, сорвавшись, обсказанный Ильиным феномен «гетерономии в религии», как раз на том решающем сдвиге, когда от “других” воспринимается новая, обратная и богопротивная вера, когда эта вера улучила наконец момент, чтобы проявиться, но когда она до конца ещё не успела вытеснить остатки веры прежней. В этом Алёшином монологе всё начинает двоиться с первого же восклицания его, с первой же фразы: «Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не хула... как ты хотел того» (237; 14). Фраза эта построена Достоевским по принципу «казнить-нельзя-помиловать», и «традиционно» её прочитывают в том смысле, что «Алёша вступается за Христа» пред «устами, говорящими гордо и богохульно». Насколько уместно в контексте Поэмы говорить о Христе Евангелия, можно судить по тому, что, как уже показывалось, ищущие (например, Р.Гуардини) в Пленнике Иисуса натыкаются на «Тёмный лик», на заведомо отделённого от Бога-Творца гностического истукана, «не знающего», каким «на самом деле» создан человек, и проч., и проч. Одно то, что будто бы выскакивающий «с защитою Христа» Алёша не наблюдает в поставленном пред ним образе зримых невооружонных глазом каверн, - уже демонстрация истинного облика этого «литературного святого». А то, что в лукаво построенной Алёшиной фразе прочитывается сокрушение и осуждение неумелости Ивана выразить настоящую хулу Иисусу, представляется очевидным. Алёшина заминка, многоточие после слова «хула» – сему факту наглядное подтверждение.

Но и это – лишь первое замечание, а никак не исчерпывающее доказательство. Слушаем дальше Алёшино возражение: «И кто тебе поверит о свободе? Так ли, так ли надо ее понимать! То ли понятие в православии... <...> Мы знаем иезуитов, про них говорят дурно, но то ли они, что у тебя? Совсем они не то, вовсе не то... Они просто римская армия для будущего всемирного земного царства, с императором – римским первосвященником во главе... вот их идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти... Самое простое желание власти, земных грязных благ, порабощения... вроде будущего крепостного права, с тем что они станут помещиками... вот и всё у них. Они и в бога не веруют, может быть» [Выделение моё. - Л.] (237; 14).

Это, вершащее тираду «они в Бога не веруют», покупает всех и вся, по этой-то фразке и тщатся изобразить «христоликого героя-мессию», «русского инока» и прочую квазипрофетическую благоглупость. И однако же, здесь, в этой части Алёшиного возражения Ивану и его Инквизитору ясно и недвусмысленно высказался уже не фантастически-парижский, а действительно русский, из коренников социал-христианин – реальный антихрист романного мiра. Пробегая глазами «идеал» «римской армии» иезуитов, Алёшино отрицание этого идеала, отторжение «будущего всемирного земного царства» под властью «императора-папы», механически отбрасывается что именно Алёшею отрицается и что именно поставляется против, то есть – игнорируется главнейшее, может быть, во всём романе, характеризующее этот персонаж. Прямо говоря, отбрасывается и затушовывается идеал Алёши – тот самый, с которым этот «стихийный» социалист-христианин, что важно – верующий, вошёл и в роман, и в монастырь, и в скит к старцу Зосиме, при помощи силы и славы которого Алёша чаял этого идеала достичь, достичь ещё и уже на земле: «Всё равно, он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец правду на земле, и будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово» [Выделение моё. - Л.] (29; 14).

Тот, кто желает прочесть роман Достоевского, а не подсовываемый «русскими критиками» неофитический катехизис, просто обязан принять и сознать, что на место увиденного Иваном в реальном мире тайного «иезуитско-масонского» устремления к установлению «будущего всемирного земного царства» под властью «императора-папы», устремления к идеалу, философски переосмысленному им в «Великом инквизиторе», Алёша выдвигает свой собственный, «человеколюбивый» идеал земного, хилиастического «царства Христова». И уже коли «бывший руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его» не оправдал столь великих, волагавшихся на него «послушником» надежд, выпущенному в мiр герою остаётся одно – исправить сатанинский подвиг Великого инквизитора, установить – собственными руками восстановить наконец – «правду на земле», чтоб были «все святы», чтоб «все любили друг друга», чтоб не было уже никогда и до скончания веков «ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных».

Это и есть идеал Алёши. Это и его бунт против Христа, против Бога, сотворившего мiр поверженным в социальное неравенство и в отсутствие человеческой любви. Исправить Божию Любовь вознамерился русский мальчик – это ли не подвиг!..

Но и здесь, Читатель, не всё ещё доказательство исчерпано – малая капелька припрятана, и тут вот в чём дело: ища в одном месте «Эпистолярного заговорщика» «непреодолимого математического возражения», открывая истинное лицо автора «Из-жития» старца Зосимы, держал я припасёнными пару фразок, из Алёшиных, которые пустили Ликушинскую мысль обходным путём – мимо «Великого инквизитора» и оконцовки Книги пятой романа прямо в Книгу шестую, к «Русскому иноку»; так вот, ждал я тогда и теперь ещё поджидаю – вспомнишь ли ты, Читатель, эти фразки, возразишь ли ими?..

Возвращаемся, Читатель, к «ранее пройденному» и, как пишут в иных методиках и методичках, «закрепляем матерьял». На протяжении ряда глав (Шестая часть «Убийцы в рясе», «Эпистолярный заговорщик») показывалось, какую тончайшую работу проделал Достоевский для сокрытия «до времён и сроков» истинного лица Алексея Карамазова, показывалось на примере трудноуловимого беглому взгляду метаморфоза, какой претерпевает высказанная однажды русским мальчиком Маркелом формула личной вины (читай – греха). Показывалось на фоне поразительной беспомощности множественного профессионального читателя (критика, литературоведа, философа, историка, богослова) увидеть этот метаморфоз, прочесть и проследить его, сознать самому и объяснить другим – тебе, Читатель. Высказано было положение, что Зосима «Записок», Зосима «Из-жития» – это лже-Зосима, это Зосима, перелганный Алексеем Карамазовым, перелганный из малознайства ли, из мести ли, по дьявольскому наущению ли (хотя в последнем случае «ли» следует, всё-таки снять), но именно перелганный. Показано было, и не без помощи немногих знающих и ищущих со-трудников моих, что образ Зосимы, каким его принято прочитывать на протяжении 130 лет, ничего общего с Православием не имеет, и не зря Оптинские старцы не приняли Зосиму «своим», хотя и не разбирали они художественных хитросплетений великого романа: на то они и Православные Старцы. Прочим – Бог судия.

Но теперь, Читатель, и наш черёд пришёл – поставить в этом деле вершащую точку. Напоминаю: в корпусе «Записок» Алексея Карамазова, включающем в себя, помимо «Из-Жития» Зосимы некоторые о Зосиме воспоминания (в издании ПСС Достоевского 1979 г. – глава «Отец Ферапонт», стр. 149, глава «Старец Зосима и его гости», стр. 259, т. 14), о «вине» «всякого и всех» говорят и пишут три персонажа – Маркел, Таинственный посетитель, лже-Зосима (Алексей Карамазов); в тексте, принадлежащем перу г-на Рассказчика, по этому делу высказываются также три персонажа – Митя, Смердяков и сам Алексей Фёдорович. Цитирую по порядку, сначала – «Записки»...

Маркел: «всякий из нас пред всеми во всем виноват» (262; 14).

Таинственный посетитель: «А о том, <...> что всякий человек за всех и за вся виноват, помимо своих грехов, о том вы совершенно правильно рассудили» (275; 14).

Лже-Зосима: «знайте, милые, что каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле. Сие сознание есть венец пути иноческого, да и всякого на земле человека» (149; 14).

Лже-Зосима: «Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь себя за всё и за всех ответчиком искренно, то точас же увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть за всех и за вся виноват» (290; 14).

Теперь – то, что оказалось «вне власти» Алёшиного пера:

Митя: «Это пророчество мне было в ту минуту! За “дитё” и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех “дитё”, потому что есть малые дети и большие дети. <...> За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти» (31; 15).

Смердяков: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить» (85; 14).

Эти два последние голоса, Читатель, - голоса жертв Алексея Карамазова, рвущиеся «из-под земли»; и у Мити, и у Смердякова, у каждого – своя вина, свой грех, своё наказание, своё и искупление; каждый из них в конце одного пути и при начале другого; каждый из них – «зерно, падшее в землю». О Смердякове всё ещё впереди, но и разбирать «особую позицию» Мити здесь не стану: кое-что об этом уже говорилось и будет ещё говориться. А теперь – два голоса двух Алёш: Алёши до убийства и Алёши после убийства, или так – одного двоящегося персонажа в его развитии.

Алёша после убийства («Кана Галилейская»): «простить хотелось ему всех и за всё и просить прощения, о! не себе, а за всех, за всё и за вся, а “за меня и другие просят”» [Выделение моё. - Л.] (328; 14)...

... и Алёша до убийства – сам, лично, открыто, как учили, как пока ещё знает-верует (чего в этой паре у него больше-то?): «Но существо это есть, и оно может всё простить, всех и вся и за всё, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за всё» [Выделение моё. - Л.] (224; 14); вот она – кровь-то, уже вопиет, Достоевский ставит её – неповинную – главою угла, но её не прочитывают дамоспода «заведующие», её не прочитывают господа философы, её не прочитывают богословы... «Неделикатный» читатель её просто замаргивает. Ясно ли – на Чьё место поставляет себя дерзкий мальчишка, пролив «повинную» кровь! Мало тебе, Читатель? Вот ещё Алёша, то есть не столько сам Алёша, сколько истинный, ещё живой, ещё не перелганный им в «Из-житии» Зосима, Зосима Алёшей услышанный, через Алёшу, волею Достоевского высказывающий действительное Православие: «Какие это грехи людей, взятые на себя? Какие это носители тайны, взявшие на себя какое-то проклятие для счастия людей? Когда они виданы?» [Выделение моё. - Л.] (237; 14).

Как хочешь, Читатель, но по-моему, передразнивая одно историческое лицо, самозванно занявшее в своё время невиданно высокое место и должность Великого инквизитора всех времён и народов, гетерономия в религии – это вещь посильнее «Фауста» Гёте будет!

Подпись: почти «серафический» Ликушин. Мая 26 накануне 2009 лета от Р.Х.

 

* И.Ильин. Аксиомы религиозного опыта. М., 2004. С. 58-59.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

 


(33 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hoddion
Date:September 5th, 2009 09:29 am (UTC)
(Link)
"Ложь всегда изобличает сама себя тем, чем думает повредить истине, а между тем истину обнаруживает яснее" (Иоанн Златаустий).
[User Picture]
From:likushin
Date:September 5th, 2009 09:36 am (UTC)
(Link)
Вот: знал бы, что и с кого, главное, "сплагиатничал", - на полсловечке поперхнулся б.
Умеешь поддеть, Поэт.
From:teleshev08
Date:September 5th, 2009 10:42 am (UTC)
(Link)
Ф.М. Достоевский очень ловко смешал-подменил личностное понятие социальным: грех подменил виной. Формула «всяк за всех виноват» вступает в явное противоречие с эпиграфом романа: «Если зерно не умрет, то останется одно...». Это значит, что если человек не умрет для мира, то он и не воскреснет для Бога. То есть, человек должен отринуть, совлечь с себя все земное, все, что связывает его с этим миром, все скорби, заботы и проблемы мира; должен лично в себе побороть свои страсти, очистится от своих, личных грехов через покаяние. До тех пор пока человек не выполнит эти условия, он и не умрет для мира, то есть «останется один», в миру, без Бога. Когда все это с себя совлечет, «умрет» для мира, то «принесет много плода». Формула «всяк за всех виноват» исключает возможность личного духовного подвига, она возвращает человека в социум, в мир. Формула не позволяет человеку подняться над социальным в мире ( Иван).
В мире нет и не будет справедливости, значит вина твоя (по Формуле) останется нераскаянной, не сможет человек «умереть». Она не позволяет подняться над социальным, над миром, в котором нет справедливости, где в массе все грешны в той или иной степени, она приземляет человека, тянет его вниз.
Для меня эта формула и стала камнем преткновения при почтении романа, а именно, навязчивое противопоставление ее - эпиграфу.
[User Picture]
From:likushin
Date:September 5th, 2009 11:36 am (UTC)
(Link)
Я на этой формуле и на разных её вариациях в своё время себе весь мозг обломал, к всякому приставая: дескать, объясни, мил человек, - с той стороны, с этой, с третьей, с четвёртой...
Чего только не слышал в ответ.
Признавался не раз, и не постыжусь и ещё признаться: не вполне моя это территория, вопрос тончайшей работы, искушения в нём - бездны. Вот: фальшиво кающийся Ставрогин, с гордыней "покаяния" в листках, и Тихон пред ним - что это, то же ли, что должно было заново возникнуть во втором романе "Братьев" (ведь глава "У Тихона" света при жизни Достоевского не увидела), с другим, вероятно, исходом для главного героя...
То же фальшивое раскаянье и у Таинственного посетителя - без Бога, пред людьми, пред "обществом", со всей его сословной неполнотою. Не случайно и роман открывается с темы судов - государственного (общественного, человеческого) и суда Церкви, Божьего суда. В известном смысле это и "толстовская" тема (см. эпиграф к "Анее Карениной" и проч.), и шире - один из проклятых вопросов современной Достоевскому эпохи, да и вообще, во всю историю человечества.
Один из главнейших вопросов в Достоевском и у Достоевского.


[User Picture]
From:artemiy1729
Date:September 5th, 2009 10:46 am (UTC)
(Link)
вот Вы пишете о концепте Зосимовской *общей вины*. Как быть с тем, что этот конепт у Достоевского повторяется, в *Бесах*, архиерей Тихон и Ставрогин. Получается, что и там под видом православия лже-православие?
[User Picture]
From:likushin
Date:September 5th, 2009 11:04 am (UTC)
(Link)
"Где у вас книга? - как-то странно заторопился и затревожился Ставрогин, ища глазами на столе книгу", - не сочтите за труд, дайте цитатой интересующее Вас место из главы "У Тихона". Поглядим вместе, "что и там получается". :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:September 5th, 2009 11:20 am (UTC)
(Link)
Опять спасибо, Олег!
Интересно и для меня сейчас актуально, и комментаторы у вас замечательные - неравнодушные, знающие и думающие.
Сразу настроение улучшилось! :)
[User Picture]
From:likushin
Date:September 5th, 2009 11:59 am (UTC)
(Link)
Рад - за Вас и за Ваше настроение. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:September 5th, 2009 12:41 pm (UTC)
(Link)
:))
[User Picture]
From:znichk_a
Date:September 5th, 2009 12:18 pm (UTC)
(Link)
Привычно уже - сбивчиво немного и сыровато, но по сути - как обычно: красиво и интересно :)
Надеюсь, что про "фразки" - сам расскажешь, в мистифицированной твоей хронологии и непонятно, и невозможно их теперь найти %)
Спасибо!
[User Picture]
From:likushin
Date:September 5th, 2009 12:26 pm (UTC)
(Link)
Попались на игру: 1:0 в мою сухую пользу (как минимум). Фразки-то - вот они - выставлены. Выставлены, как и день написания главки. Тут я в "машинку времени" поиграл, задумался: как тебя читают, дурак Ликушин, как перечитывают "Братьев", возразят ли этими фразками, что, дескать, вот же, вот же - Алёша против "за всех" восстаёт, и как восстаёт, со Христом восстаёт! Это я 26 мая с.г. задумался. А сегодня ответ получил.
05.09.09.
:)
[User Picture]
From:kin_grust
Date:September 5th, 2009 12:36 pm (UTC)

Образ «дитё» в контексте философской антропологии Ф.М.

(Link)
Думаю, Вам будет интересно:
http://lampada.ucoz.ru/publ/8-1-0-58
[User Picture]
From:likushin
Date:September 5th, 2009 12:53 pm (UTC)

Re: Образ «дитё» в контексте философской антропологии Ф

(Link)
И верно - интересно, прочёл. Думаю, и не мне одному небесполезно это чтение. Особо ответил два момента: аккуратную (пусть и так) попытку отвести от Достоевского "традиционный" навет на него с его мнимым "розовым христианством" и имя Эмиля Золя. Последний очень важен в моей бестолковщине, в продолжении её. Спасибо.
[User Picture]
From:n_ermak
Date:September 5th, 2009 09:10 pm (UTC)
(Link)
Ничего не понимаю.
Но очень интересно :)
[User Picture]
From:likushin
Date:September 6th, 2009 06:17 am (UTC)
(Link)
Вот, наверное, такие слова всякому автору следует читать по утрам - бодрит. :)))

> Go to Top
LiveJournal.com