?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

August 29th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
12:09 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Первая.

 

Не предавайся унынию, услышав, что Иисус был предан;

или лучше предайся унынию и плачь горько, но не о преданном

Иисусе, а о предателе Иуде, потому что преданный спас

вселенную, а предавший погубил свою душу; преданный сидит

ныне одесную Отца на небесах, а предавший находится ныне

в аду, ожидая неизбежного наказания. О нем плачь и воздыхай,

о нем скорби, как и Владыка наш плакал о нем.

Свт. Иоанн Златоуст

 

Не раз и не тысячу светлейшие умы и чистейшие души из человечества замирали, останавливаясь пред картиною предательства Иуды – с поцелуем на словах «Радуйся, равви!». Не раз и не тысячу задавались люди вопросом: как мог попасть в число избранных из избранных, приближонных из приближонных будущий христопродавец? Сложнейший вопрос новозаветной экзегезы имеет, кажется, и недвусмысленный ответ: Иуда из Кериота имел необходимые задатки, чтобы по праву дарований своих быть принятым в число двенадцати.

Когда какая-нибудь восторженная барышня или экзальтированный мальчишка воскликнет тебе, Читатель, «на Ликушина»: «Алёша – убил?! Не верю!! Кощунство!!!» (именно с обозначенным нарастанием возмущения), поверни его в сторону Иерусалима двухтысячелетней давности, покажи лицо Иуды – только найди не карикатуру, а тот лик, который необходимо должен был обнаруживаться у этого сильного и трагического лица до вшествия в него диавола, во дни, скажем, Нагорной проповеди, во все почти дни трёхлетнего странствования за и со Христом, когда все апостолы были как один... Как думаешь, - отыщется хоть одно такое изображение неставшего ещё мерзавца во всем что только есть в мировых хранилищах изобразительного искусства?
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Мышление схематично и консервативно, но разве можно назвать вполне мышлением механическое повторение движений, «без которых не обойтись в жизни», - тщательное пережовывание пищи, например, какую подают в университетских забегаловках?..

Кажется, С.Булгаков впервые заметил, что Иван Фёдорович лишён внешности, в романе отсутствует его портрет. (Здесь, кстати, интересное: не только Алёша, но и г-н Рассказчик неспособен различить и передать черт лица Ивана Фёдоровича.) Это, и верно, так: в памяти запечатлевается лишь силуэт Ивана, увиденный Алёшею дважды, и оба раза со спины – на выходе из трактира «Столичный город», с правым плечом, опущенным против левого, удаляющийся «своею дорогой» (241; 14)*; и после свидания на перекрёстке у фонаря (книга 11-я), - твёрдо шагающий, идущий прямо, не оборачиваясь, теперь уже – в переулок, и без перекоса в плечах, будто равновесная нерешонность главного вопроса восстановилась, и вновь своего часа и своего решения ждёт, ведь земная жизнь Ивана не кончилась. Но и это наблюдение, содержащее загадку перемены пути, предварительно и односторонне – из него исключён наблюдающий, его состояние как субъекта наблюдения и, соответственно, случившиеся в нём за прошедшее время перемены. Иван переменяется на глазах брата своего Алёши, Алёшиным усилием, усилием происходящей разительной перемены в нем самом. Алёша до убийства отца и Алёша после убийства – это, даже внешне, два разных персонажа. Или так – это персонаж в своём, и необходимом развитии.

Василий Розанов, рассуждая о Пленнике Великого инквизитора, но совсем не помня об «изъятом» лице Ивана Карамазова, именовал Пленника: «Тёмный лик». Сразу приходит на ум та самая «огромная картина, которая вся погасла и исчезла» (18; 14), поглотив образ «старшего брата» Ивана (сводный брат Митя сразу поставляется г-ном Рассказчиком на обжигающе яркий свет), и которая силится поглотить и другое, и всё, впитывая в себя этот мiр, куда выпущена, перемалывая и изничтожая его – лишая образа Божия. Вот что, вероятно, означает «пропажа» лица Ивана, его исчезновение.

Необходимо встаёт вопрос: кто он – брат Иван, гений или версификатор, кто ж, в конце концов, побеждает в его сердце – ангел или сатана? Почему для Алёши и для глядящего его глазами г-на Рассказчика Иван «невидим», - неужто и впрямь роль этого персонажа в романе настолько «служебна», что не заслуживает «вочеловечения», против тех же, к примеру, явных слуг – Смердякова с Марьей Кондратьевной, портретные черты коих обрисованы ясно и чётко?

Впрочем, не так уж всё безлично, ведь Достоевский «материализовал» Ивана в главке «Черт. Кошмар Ивана Фёдоровича», дав подробный портрет Иванова двойника: «русский джентльмен, лет уже не молодых, “qui frisait la cinquantaine” [под пятьдесят. - Л.], как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином» (70; 15). Несмотря на вопиющую разницу и в возрасте, и «по общему ощущению», визуалисты ухватились за лукавую подсказку и, как в легендарной постановке МХТ 1910 года, где роли Ивана и Чорта играл Качалов, и в экранизации «Братьев Карамазовых», где эту же пару представил Кирилл Лавров, проблема отсутствия у Ивана Фёдоровича своего лица была «решена». Уникальный феномен – двойник с лицом с безлицего оригинала, но уникальность его усугубляется ещё и тем, что феномен этот толком не осмыслен, хотя понаписано и о паре «Иван – Чорт», и о «триумвирате» «Иван – Чорт – Смердяков» более, чем, кажется, обо всех других персонажах, вместе взятых (исключая, разумеется, Алексея Фёдоровича). Понаписано много, но ничего не решено, вопросы вонзаются в сознание, и даже самый заскорузлый догматик из «заведующих» порой, точно в исступлении каком, начинает восклицать – сначала так:

«Для Алеши – героя-мессии – всякие намерения, подрывающие его психическую цельность, имеют демоническую направленность. Цель дьявола – заставить людей сомневаться, разрушить веру человека и его личность» [Выделение моё. - Л.]**;

затем – так:

«В понимании проблемы самозванства в художественном мире Достоевского нам очень поможет философский вывод М.Бахтина, который видел самозванство данности в ее претензии объявить себя всем в человеке, исчерпывающе определить его. В таком случае самозванство – это активность, потерявшая свой внутренний свет (надежду на воскресение, веру в свое смысловое предстояние себе) и ставшая только внешне активностью; это внутренняя пассивность, гордящаяся своей «деловитостью», по Достоевскому. Самозванец – это человек, более не развивающийся внутренне, самодостаточный и самодовольный, окончательно сформулировавший и мир, и себя. А самозванная идея – это внутренне умершая, остановившаяся в своей окончательной формулировке, переставшая сомневаться пассивная идея <...>, претендующая на роль “единственной”, “вечной” истины» [Выделение моё. - Л.]***.

Тут даже не знаешь, куда деваться в этих эвклидовостях – то ли начать усиленно сомневаться, чтобы не опассиветь и не осамозваниться, то ли гнать всякое сомненье прочь, дабы не впасть в искушение; то ли сатана бежит бросившего всякие сомнения самозванца-антихриста, то ли Бахтин-«всепомощник» со бахтинисты в статике самозванства со «статями» переборщили? Ведь сомнение, доведённое до предела своей активности, абсолютная, так сказать, цель врага рода человеческого – это тоже своего рода «переставшая сомневаться пассивная идея»?

В любом случае, весь этот, представляющийся пустопорожним чертополох, что оптом, что поштучно, к Достоевскому и к его персонажам имеет самое приблизительное отношение. Вот, Иван выводит пред глаза Алёши ярчайший образец самозванца, взошедшего на одну из верхних ступенек своей башни, - Великого инквизитора; кто рискнёт объявить, что Инквизитор – выражение «переставшей сомневаться пассивной идеи», что он «внутренне пассивен» и «самодоволен», как и колеблемое пламенем и дымом костров царство его, что, если он узнал в лице Таинственного своего Посетителя Христа, то он вовсе не верует в воскресение, что, коли уж он слуга «умного и страшного духа», так и не ждёт ничего для себя за земной жизнью? Но и кто осмелится встать со словом, что Инквизитор, в своём маниакальном упорстве строительства чудовищного сооружения – не слуга диавола?

«... и бесы веруют, и трепещут» (Иак. 2, 19)...

Нет, Читатель, нет, голубчик, решено: если этого я не могу понять, то уж и верно ничего не остаётся, кроме как ещё и ещё, и раз за разом, ловя малозаметные перемены, вглядываться в безликое лицо автора и рассказчика «Поэмы» Ивана Фёдоровича, в его удаляющийся силуэт...

В «келейных» главках Достоевский «с помощью» старца Зосимы фиксирует фигуру Ивана не столько в его раздвоенности, сколько и именно в нерешимости (а это два различных состояния) решить для себя главный вопрос – есть ли бессмертие, вопрос бытия Божия:

«Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. <...> В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует решения». И если, - продолжает Зосима, - «не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такой мукой мучиться, “горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть”. Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на земле, и да благословит бог пути ваши!» [Выделение моё. - Л.] (65-66; 14).

Иван не только благословлён Зосимою, но ему и предсказана обречённость его на положительное решение вопроса о бессмертии и бытии Божием – «дай Бог, чтобы ещё на земле», обречён на признание конечного торжества добродетели. Иван был «тверд и серьезен» (66; 14), принимая благословение Зосимы, «а в лице Алеши выразился почти испуг» (66; 14). С мукою своею, но с равновесием в ней и с обречённостью на положительное решение Иван пребывает вплоть до последних минут встречи с младшим братом в трактире «Столичный город». А выходит из него...

Иван, выставляя самозванца-Инквизитора, продолжает сомневаться, продолжает мучиться своим сомнением, зародившимся в нём давно, да и сама «Поэма» была сочинена им «с год назад» (224; 14) – как раз в те дни, когда младший брат его, Алёша, впервые появился в Скотопригоньевске, когда, собственно, «всё и началось».

Общее место достоевистики, да и вообще, так сказать, - «общекультурное» пока ещё место, что Иван в «трактирных» главках «искушает Алёшу», но уходит ни с чем. Алёша-де – победитель, и победа его «со Христом». Столь же «общо» и утверждение, что Иван и Инквизитор – суть одно «лицо», что оба они одержимы бесом, оба они «антихристы-самозванцы» и, следовательно, выражают общую для них идею, в которой человек представлен как «самодостаточный и самодовольный, окончательно сформулировавший и мир, и себя». Так ли это на самом деле?

Начнём, пожалуй, с Ивана. Знакомство с братом Алёшей (главка «Братья знакомятся») Иван начинает с мальчишеской угрозы самоубийства: «к тридцати годам, наверно, брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду... не знаю куда» (209; 14). Из этой фразы, острясь, выторчивает та самая сомневающаяся нерешонность: «отойду... не знаю куда», т.е., следует полагать, сознаваемый выбор есть – в небытие или в вечность, в ничто или в ад, или... Иван ищет в Алёше, ищет жизни и исцеления болящей своей душе, ищет «решения в положительную сторону»: «Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю бога <...> для тебя это неожиданно, а?» (213; 14). Более того – совсем уж ясно выражает свою надежду и даже мольбу Иван: «Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может, себя хотел бы исцелить тобою» (215; 14).

Ответь себе, Читатель, - где здесь, в авторе Инквизитора, «переставшая сомневаться пассивная идея»? Её нет. Здесь есть порыв к жизни – страстный и верующий. Но его сменяет отчаяние сомнения, возникшее задолго до этого порыва, до приезда в Скотопригоньевск, до пророчества старца Зосимы, до знакомства с братом – следует «Бунт», из которого необходимо выходит Инквизитор. Выходит с поцелуем Пленника: «Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: “Ступай и не приходи более...”» (239; 14).

Ответь и в другой раз, Читатель, - где здесь, в Инквизиторе, «переставшая сомневаться пассивная идея»? Её нет. Кто бы ни был сей «Тёмный лик», - Христос или Антихрист, - старик Инквизитор потерпел сокрушительное поражение, царство его обречено, власть его более чем иллюзорна, цель недостижима – им лично недостижима. «Дух самоуничтожения и небытия», страшный и умный дух, сотрёт в прах и дрогнувшего – всего-то на мгновенье – Инквизитора, и его власть, и поставит на его место нового строителя вечного Вавилонского недостроя. У этого духа есть ещё запас времени – до «того сошествия», и хотя «прежняя идея», в которой остаётся старик Инквизитор, изжила себя, не выдержав проверки «не тем сошествием» (226; 14), у страшного и умного духа имеется запас идей, и в этом запасе новейшая, пропагируемая «самыми страшными из социалистов», которые «в бога верующие и христиане» (63; 14).

Ответь себе, Читатель, как «в бога верующие и христиане», «по совместительству» слуги диавола, самозванцы и антихристы, соотносятся с цитировавшимся «откровением» о том, что «самозванство – это активность, потерявшая свой внутренний свет (надежду на воскресение, веру в свое смысловое предстояние себе) и ставшая только внешне активностью»? По-моему – никак, эта идейка не более чем смысловатое формуловерчение*****.

Под конец разговора Иван вновь швыряется угрозой самоубийства: «мне бы только до тридцати лет дотянуть, а там – кубок об пол!» (239; 14).

Удивительно, чем на эти слова возмущенно-горестно отзывается Алёша, но ещё удивительнее, что смысла этого «чем», этой горести никто, кажется, не видит, а вдруг разглядевшие отмахиваются от него, точно от наваждения. Иван ещё до повторения угрозы самоубийства высказывает мысль, что Инквизитор его не столь фантастичен, как может показаться, что «римское дело» «со всеми его армиями и иезуитами» (238; 14) живо, что и «у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны» (239; 14), но тут же и оговаривается: «какое мне дело» до иезуитов, до людей, «поправляющих подвиг» Христа. Алеша помнит, что Иван собирается в Европу, к «дорогим покойникам», над могилами которых в его воображении рисуется «жизнь» с «клейкими весенними листочками», с «голубым небом» – жизнь угасающая, жизнь лорренова «Золотого века», вечно уходящее и неизбывно сладкое «прошлое». Но Алёша не верит Ивану, не верит именно тому, что Иван говорит правду, говоря, что ему нет дела до нынешних деятелей, «поправляющих подвиг» Христа, он восклицает: «Нет, именно ты едешь, чтобы к ним примкнуть... а если нет, то убьешь себя сам, а не выдержишь!» (239; 14). Алёша видит ад «в груди и в голове» Ивана, и с этим адом, по Алёше, ни жить, ни любить «могилы», «листочки», «женщину» невозможно. Этот ад требует либо уничтожающей деятельности в рядах «римских армий» или масонов, либо самоубийства – третьего как бы и не дано. Это приговор. Но Иван есть Иван, - как только возникает на горизонте решение, и решение «в отрицательную сторону», он разбивает его, как грозится разбить «кубок» своей жизни: «Есть такая сила, что всё выдержит!»(240; 14) – холодно усмехается он брату и его приговору.

Алёша любопытен ко всему великому, «всё выдерживающему», «всё повергающему ниц», его тянет ко всякой силе – в этом вопроса не существует, ибо он до последнего времени «вполне» верил в силу старца Зосимы, «верил в духовную силу своего учителя, и слава его была как бы собственным его торжеством» (29; 14). Он спрашивает Ивана о его силе – какая она, что она, и Иван отвечает: «сила низости карамазовской» (240; 14).

И здесь – внимание, Читатель: для Алёши «низость», которой отделывается от него Иван в своём ответе, - одномерна, и в одномерности своей непонятна и неприемлема, против святой, светлой, повергающей ниц толпы народа духовной силы старца Зосимы она – ничто, nihil. Обречь себя на самоутопление «в разврате, задавить душу в растлении» (240; 14) – для 19-летнего мальчика со зреющей идеей и с идеалами, испытавшего уже как бы «собственное», мечтательное «торжество» над простолюдинами, не представляется достойным. Не то для Ивана, неэвклидовость мысли которого не может не сбивать с толку: «силой низости карамазовской» он, оказывается, эту самую силу уверен, что одолеет, избегнет разврата и растления, пускай и «только до тридцати лет», «а там»... А «там» Иван вновь показывает брату, вновь ища у него исцеления, пугающий самоубийственный, разбитый «кубок».

Но брат, брат никак не желает услышать надрывного звука бьющейся «посуды», брат – напротив – подталкивает этот «кубок» ближе к краю, добивая Ивана каждой своей репликой, каждым вопросом. Он не милует, не лечит – он бьёт и убивает... пока надежду брата, только надежду: «Как же избегнешь? Чем избегнешь? Это невозможно с твоими мыслями» (240; 14). Иван отвечает, что «по-карамазовски» и это возможно, возможно «низостью» избегнуть низости-разврата, низости-растления души, хотя бы «только до тридцати лет». Как это? Парадоксалист не успевает объяснить своего парадокса. За него это делает человеколюбец из ранних, брат его Алёша: «Это чтобы “всё позволено”? Всё позволено, так ли, так ли?» (240; 14).

... Когда моему возмущённому чувством рассудку ткнут под ребра возражением, что, дескать, хирург, когда режет больного во его спасение, причиняет ему порой и нестерпимую боль, я, сжав кулаки, тихо спрошу возражающего: а не должен ли этот хирург, этот врач сначала выучиться резать, и с каких это пор иному мальчишке, напялившему на себя белый халат (или чорную ряску), да взявшему в правую руку нож побольше и поострей, должно верить по виду одному, что он – врач? Когда мне пытаются всучить снулую рыбу под видом «христова символа», «эмблемы», заливая догматическую дохлятину об «искушаемом, но не побеждённом герое-мессии», я открываю «Пока еще очень неясную» главу и прочитываю, еле сдерживая рвущееся из души негодование, тоску, охватившую Ивана Фёдоровича по расставании с «милым Алёшей». Иван перебирает возможные причины внезапной тоски, и одну за другой их отбрасывает – и неизвестность нового, совершенно неведомого пути, на который он твёрдо, и до знакомства с братом собрался уже вступить, и отвращение к родительскому дому... «Но нет, и это не то. Уж не прощание ли с Алешей и бывший с ним разговор: “Столько лет молчал со всем светом и не удостоивал говорить, и вдруг нагородил столько ахинеи”. В самом деле, это могла быть молодая досада молодой неопытности и молодого тщеславия, досада на то, что не сумел высказаться, да еще с таким существом, как Алеша, на которого в сердце его несомненно существовали большие расчеты. Конечно, и это было, то есть эта досада, <...> но и это было не то, всё не то. “Тоска до тошноты, а определить не в силах, чего хочу. Не думать разве...”» [Выделение моё. - Л.] (242; 14).

Сравни, Читатель, этого Ивана, - вышедшего опустошонным от первого и последнего своего «врача», с Иваном, который «твёрдо и серьёзно» (это «атеист»-то!) подходит под благословение старца Зосимы. В начале этой главки уже было – штрихом – касание феномена наблюдения, содержащего загадку перемены пути, разгадываемой изнутри наблюдателя, изнутри вопроса – через какую призму, или через какой набор призм до нас доходит свет тех немногих светлых точек, оставшихся в уголке тёмной, подёрнутой завесою тайны картины. Добившее Ивана Алёшино: «Всё позволено, так ли, так ли?» – оно как раз оттуда, из кельи, где парадоксалист Иван получил благословение старца. Напомню.

На рассказанный Миусовым парижский анекдот о «самых страшных из социалистов – верующих» Иван откликается уничтожающей репликой: «вообще европейский либерализм, и даже наш русский либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает конечные результаты социализма с христианскими. Этот дикий вывод – конечно, характерная черта. Впрочем, социализм с христианством смешивают, как оказывается, не одни либералы и дилетанты, а вместе с ними, во многих случаях, и жандармы, то есть заграничные разумеется» [Выделение моё. - Л.] (64; 14).

(Nota Bene: Запомни этих «заграничных жандармов», Читатель, они ещё ой как неожиданно аукнутся!)

Оскорбившийся Миусов, в отместку, рассказывает другой анекдот – уже о самом Иване, «милом эксцентрике и парадоксалисте», который «торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество – не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. <...> что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать живую жизнь, мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, всё будет позволено, даже антропофагия. <...> для каждого частного лица, <...> не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении» (64-65; 14).

Возбуждённый, на гневном нерве Митя схватывает своё «зерно» и выводит: «“Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным из положения всякого безбожника”! Так или не так?» (65; 14).

Отец Паисий подтверждает: «Точно так» (65; 14).

И вдруг (о, это «достоевское» «вдруг»!) – Зосима: «Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у людей веры в бессмертие души их?» (65; 14). Зосима благословляет Ивана, Иван твёрдо и серьёзно принимает благословение. «Поступок этот, да и весь предыдущий, неожиданный от Ивана Федоровича, разговор со старцем как-то всех поразили своею загадочностью и даже какою-то торжественностью, так что все на минутку было примолкли, а в лице Алеши выразился почти испуг» (66; 14).

И вот теперь этот испуг разразился злобным и мстительным: «Это чтобы “всё позволено”? Всё позволено, так ли, так ли?» (240; 14).

Почему мстит Алёша Ивану – об этом, да и многом ещё, оставшемся недосказанным, - в продолжении «Рабов и Светильников», через неделю. Ликушин.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Д.Э. Томпсон «Братья Карамазовы» и поэтика памяти. СПб., 2000. С. 223-224.

*** Е. Постникова. Самозванец ли Николай Ставрогин? // Материалы XVII Международных Старорусских чтений 2002 г. В. Новгород. 2003. С. 120.

**** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 407-408.

***** Цитируемое здесь «откровение» о природе самозванства напрямую относится к роману «Бесы», к образу Ставрогина; выше не раз уже показывалась связь образов Ставрогина и Князя черновиков к «Бесам» с некоторыми идеями и персонажами «Братьев Карамазовых». Думается, показывалось достаточно наглядно и доказательно, чтобы впредь не прибегать к развёрнутым пояснениям.

 

Всевидящее Око

(38 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hoddion
Date:August 29th, 2009 11:21 am (UTC)
(Link)
Да, нежно так..."ведь падающее - его надо еще и толкать!"
[User Picture]
From:likushin
Date:August 31st, 2009 02:11 pm (UTC)
(Link)
Не всякий со столь ответственной работой справится - факт.
From:teleshev08
Date:August 29th, 2009 12:38 pm (UTC)

Достоевисты

(Link)
«Поцелуй в губы и кинжал в сердце» (т.14, стр.83)
Как выкручиваются достоевисты, любо-дорого посмотреть (почитать, в смысле). «Когда возникает ситуация поцелуя, всегда выбирается человек, который поцелован. <...> Как следствие этого, данный выбор добавляет поцелую оттенок удовлетворения от того, что тот, кто целует, воспринимает себя как нечто исключительное и возвышает себя над остальными. Но все это идет против совершенного слова Христа».
И вот, несколькими сраницами ниже, тот же автор: «Достоевский делает окончательный шаг: он удаляется от Христианства, которое предполагает выбор ( равно как и поцелуй) , чтобы проповедовать всеобщее братство, представленное теоретически в поцелуе Инквизитора Христом и, на практике, поцелуем Ивана Алешей.
В действительности говорится об одном и том же поцелуе, но поцелуе, спустившемся на землю. Алеша вписывает свое имя в анонимное послание Христа, берет с него пример». ( Б.Б. Гарсия «Трансцендендентность почелуя в произведениях Ф.М. Достоевского: псевдо-телесное приближение к всеобщему счастью». Альманах № 25)
Они готовы отлучить Достоевского от христианства, лишь бы Алеша остался «Христом».
[User Picture]
From:likushin
Date:August 31st, 2009 02:19 pm (UTC)

Re: Достоевисты

(Link)
Всю наличную фантазию напряг, пытаясь представить "поцелуй, спустившийся на землю". В результате произведённого над собой усилия ощутил почти не псевдо-, а вполне телесное приближение к всеобщему Щастью. Только Достоевский в этих "трансцендентальностях" явно лишний: г-н Гарсия справляется с счастьефикацией народонаселения своими силами и "с маленькой помощью друзей" - истинных друзей Достоевского, отбиравших материалы и редактировавших этот, как помнится из г-на Степаняна, "самый лучший за 25 лет" могильник исследовательской мысли.
Нужно класть эту Гарсийную песнь на музыку. Исполнять хором имени Швондера.
Там есть ещё, есть - делитесь обретённым знанием. :)
[User Picture]
From:maxim_akimov
Date:August 29th, 2009 02:34 pm (UTC)
(Link)
Знаете, Олег, когда читал о "безликости" Ивана Фёдоровича, а ещё чуть выше, о неопределенности черт Иуды, то возникла мысль (не знаю сумею ли я её сформулировать так, чтоб она не обратилась в банальность).
Мне кажется здесь (в теме "безликости", и вообще в этом разговоре) может присутствовать момент несуществования. То есть, Иуда не только не имеет лица, но он и не есть существенная единица.
Что я имею в виду: у меня периодически всплывет такая тема в голове, быть может я и вам о ней говорил, что зло - необходимейшая часть нашей нынешней жизни (и быть может основная часть, потому его так много вокруг), но жизнь наша, как известно, очень коротка, а дальше, скорее всего - вечность. И вот, быть может, в вечности зла не существует (и ада нет), а знать нам (когда окажемся Там) о том, что этого нет, нам всё же нужно, значит мы должны побывать в некоем месте, где это как_будто_бы_есть, и испытать то (отсутствие чего и есть - блаженство).
И, быть может, роль Иуды - лишь роль исчезающего со временем лекарства, которым прижигают раны, и самого Иуды, как духовного персонажа, не существует. Его просто нет. Можно оплакивать его несуществувание, но нельзя оплакать его душу. Потому и черты размыты. Он не есть фигура действительной жизни (как прочие апостолы) он только лишь ловкая мистификация под облик человека. Он служебная часть, учебное пособие. Можно (и нужно) ужасаться на него, но нельзя будет знать его, хотя о нем мы всегда будем помнить (и Там тоже).
Может быть размытость черт это возможность появления Иуды в человеке (но, думаю - не сам Иуда).
[User Picture]
From:hoddion
Date:August 29th, 2009 04:27 pm (UTC)
(Link)
В том-то и соль, что Иуда имеет ярко выраженное лицо; он человек со своими,
что называется, принципами, желаниями, страстями и соображаловкой, а не
просто сгусток туманности. Растерзанный, как потом стали говорить, "трагичный", недовольный ничем, правее "зилотов", а в конце концов он
стал недоволен и самим Учителем. Что же до Алёши, то он не Иуда, всё
гораздо тоньше: он с задатками Иоанна, ставшего предателем.
Кстати, задал бы Ликушин пару вопросов евангельскому Иоанну, ой, задал бы:
"Как же так, сын темного галилейского рыбака, какого-то там Зеведея,
и вдруг - был знаком с Первосвященником? Был вхож к нему в дом? И был
настолько хорошо знаемым гостем, что взял и провел Петра во внутренний
двор дома архиереова, как раз тогда, когда ночью "судили" Христа?
А до того, как стать учеником Иисуса, он еще был учеником Иоанна
Крестителя? Что ж за вьюнош такой? Лежал на груди Учителя и вынудил
его указать на Иуду как предателя? Эх-ма! А если вспомнить, что в Евангелии
говорится о ДВУХ предателях, совсем интересно становится!"
[User Picture]
From:likushin
Date:August 31st, 2009 02:38 pm (UTC)
(Link)
Эк Вы, Максим, завернули! Я-то всего лишь поделился наблюдением об отсутствии изображения Иуды до предательства, в те дни, когда диавол ещё не вошёл в него. Личность именно такого Иуды заинтересовала меня - одарённого, избранного и вдруг, в личном присутствии Бога, отказавшегося от Него, предавшегося такой вот "малости", "ничтожеству" - сатане (тут масштаб, по-моему, важен, сопоставление двух фигур, между которыми выбирает Иуда). На этой точке, кажется мне, многие могли сломаться и многие ещё сломаются, оправдываясь тем, что, дескать, слаб человек, где уж нам, вот ведь, глядите - апостол и ученик Христа, ближний Его, пошёл и предал...
Здесь иное меня заинтересовало - не "зилотство" Иуды, не сребролюбие его и проч., а совсем-совсем другое, куда как, кажется, важнейшее. Тут ведь высочайший образец человеческой трагедии, и не столько в деянии самом (оно вне обсуждения), а в той цепочке движений души и мысли, которые привели человека в вечную смерть - день за днём, шаг за шагом. Проследить такое - уже подвиг. :)
О другой Вашей мысли. Достоевский так записывал в один из моментов своей жизни: «Мы, очевидно, существа переходные, и существование наше на земле есть, очевидно, беспрерывное существование куколки, переходящей в бабочку» (184; 11).
А вот кода мне у Вас понравилась: "размытость черт это возможность появления Иуды в человеке". Эту мысль нужно додумывать, это богатая мысль.
Искренне Ваш, Олег.
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:August 29th, 2009 03:56 pm (UTC)
(Link)
Классно сделано!
[User Picture]
From:likushin
Date:August 31st, 2009 02:45 pm (UTC)
(Link)
Ваша оценка, Киприан, настолько вдохновляюще действует на меня, что хочется пойти и чего-нибудь от избытка чувств нашкодить. Но - креплюсь, креплюсь и продолжаю кропать. :)
[User Picture]
From:moonsafary
Date:August 29th, 2009 07:44 pm (UTC)
(Link)
я где-то читала, что прототипом А.Карамазова у Достоевского был его сын (который умер в младенчестве и которого, если не ошибаюсь, тоже звали Алешей), и Достоевский как бы "дорисовывал" эту жизнь. Может автор этой идеи неправ? Если прав, то уж совсем беспощаден Достоевский к А.Карамазову
[User Picture]
From:likushin
Date:August 31st, 2009 02:59 pm (UTC)
(Link)
Действительно, сын Алёша у Фёдора Михайловича был, умер в малолетстве, от падучей (родимчика). Действительно, бытует, и весьма широко в кругах достоевистов, легенда о том, что Алёша Карамазов получил имя своё "в память" о любимом сыне. Думаю, однако, что легенда эта из серии пиетических фантазий, ничем основательным не подкреплённая. Аргументом могу выставить следующее: имя Алексей у Достоевского появлялось и в других произведениях, например, в "Бесах"; им награждён один из парадоксальных персонажей - Кириллов, идейный самоубийца-богоборец, претендент на человекобожие. Однако же никто не спешит связывать этого персонажа с сыном Достоевского, хотя бы так: Достоевский назвал своего сына в честь самоубийцы-богоборца Алексея Кириллова. Бред ведь. Ну, так и с этой легендой. Подобных благоглупостей в достовистских писаниях - составами грузить, не обращайте на всё это внимания. Кстати, напомню, что два главных героя в "Анне Карениной" Толстого, Вронский и Каренин, носят одно и то же имя - Алексей. Частность, но и всё же, куда как продуктивней для человека с фантазией, читающего "Братья Карамазовы". :)
И ещё "кстати": кое-что об имени главного героя "Братьев" я ещё выскажу в "Убийце".
[User Picture]
From:u_chitelka
Date:August 30th, 2009 09:23 am (UTC)
(Link)
Читать Ваши посты чрезвычайно интересно, я это постоянно с большим удовольствием делаю...
Но стали у меня появляться некоторые сомнения, которыми решаюсь с Вами поделиться - относительно Ваших же мыслей... Есть в этом, наверное, что-то парадоксальное... И простите за длину моего камента - причина - в моей бездарной неспособности адекватно выразить покороче, что же имею в виду.
Для неискушённого читателя (а судя по Вашим описаниям того, что пишут профессиональные литературоведы, оказывается,иногда - и для такого читателя, который должен быть искушённым) - Алёша, действительно, кажется персонажем вполне положительным, и в таковом качестве - как-то не очень подходящим для того, чтобы быть главным героем романа Достоевского... Слишком упрощённый образ, а если искать аналогии с пластическими искусствами - этакий плоский силуэт получается. Очень здорово читать Ваши "разборы" отдельных эпизодов романа, где Вы действительно, вчитываясь в каждое слово, обращая внимание на каждый упомянутый взгляд - показываете, что Алёша - человек сложный, греховный и страстями одержимый, в первую очередь, как большинство, наверное, - гордыней и тщеславием (хотя по логике - они, вроде бы и не должны совмещаться), часто многого не понимающий и перевирающий важные вещи...
Это всё помогает увидеть в Алёше человека, действительно годящегося на то, чтобы быть героем романа, а не второстепенным персонажем.
Ведь в целом роман Достоевского - любой - воспринимается не как "теневой театр", а, если продолжать сравнение с изобразительным искусством - скорее как аналог пространственной живописи, вроде Рембрандта.
Но дальше начинает возникать впечатление, что эта объёмность была иллюзией - во всяком случае, в Вашей интерпретации...
Алёша начинает у Вас превращаться в какое-то воплощение зла - к сожалению, опять персонаж какой-то плоский и играющий служебную роль - без трагических коллизий внутри собственной души, имеющий значение лишь постольку, поскольку повлиял на других героев...
А объёмность его показавшаяся была случайным эффектом от того, что при перекрашивании силуэта в чёрный из белого - сначала не всё было закрашено.
Ну, право, как-то "не тянет" такой персонаж на то, чтобы быть героем (даже, если не главным) в романе Достоевского.
"Нормальный" для его романа герой - e.g.- Раскольников, с которым знакомимся в первую очередь - к сравнению прибегаю по уже упомянутой своей неспособности адекватно объяснить просто, что же хочу сказать, - противоречив, будучи "от природы" хорошим и добрым ( отношения с семьёй Мармеладова использованы, чтобы это ярко выявить) - убивает, чуть ли не долгом своим считая так поступить... Девочки-школьницы, начиная изучать роман, дружно влюбляются в гнусного убийцу, которым он себя принуждает
стать... я лично не отрекаюсь до конца от такой школьнической влюблённости в литературных героев, даже нахожу её - в случае чтения Достоевского - чуть ли не необходимой для интереса и любви к его текстам, "градус" этой любви повышающей...
А что же с Алёшей - Вы, вроде, намекаете, что причиной того, что он стал убийцей - оказалось то, что он, хотя это не сказано явно, так же страстно увлёкся Грушенькой, как его отец и старший брат? Но каким образом могло такое увлечение, если оно произошло, - ЕГО привести к убийству? В отличие от Дмитрия - он знал, что отец-Карамазов для Грушеньки не значит в тот момент - ничего...
Значит - такое убийство могло стать результатом не страсти, а совсем уже подлого расчёта - убить специально, чтобы "подставить" брата - и его "убрать" от Грушеньки? Если я в этом Вас правильно поняла, то, описывая Алёшин разговор с Иваном - как сознательное лукавое подталкивание брата к пропасти, а не, скажем, как неспособность помочь - вы просто превращаете чёрную покраску силуэта в многослойную - но объёмной это фигуру Алёши не делает, и неорганичной какой-то получается она в пространстве "достоевского" романа...


[User Picture]
From:likushin
Date:August 31st, 2009 03:16 pm (UTC)

О контрастах восприятия

(Link)
С изумлением читал Ваш текст и перечитывал его. Вы доставили трудно изъясняемое на письме наслаждение: Вас сразу всю и видно стало. И хорошо это. Я много рад.
Теперь – к делу, по порядку, по возможности коротко (хе-хе).
Больше о форме. Избран был, верно ли – не верно, формат «внеклассного чтения», буквально постраничного и построчного, с поступательным движением, с остановками на всякой почти мелочи – чтобы открыть как можно больше смыслов по пути, чтобы смыслы эти, набрав количественной полноты, смогли дать качественный скачок в сознании, дать полный объём вновь открытой, никогда не известной ещё и мощной картиною. Теперь мы подходим к апогее романа, но и только, а на этом отрезке герой всё ещё «набирает силы». Высказанный тезис «и антихрист может покаяться», формула падающего и восстающего к следующему падению человека высказаны были чуть не с самого начала текста и теперь остаются в силе. Для меня это главное, а не множественная, пестрящая на глазу деталь. Но разве это «одна краска»?
О Рембрандте. Несколько времени тому шагал перед одним шедевром этого Мастера – ближе, дальше, левей, правее – кажется, в Берлине: выбрать нужный фокус непросто, неискушонный глаз отказывается схватить целое, взор увлечён пестротой мазков-кусочков, оглушон чернотой фона, из которого они проступают. Вдруг – и всё меняется. Но для этого «вдруг» нужна работа.
О деталях. Особенное внимание уделяю моментам, доселе не замечавшимся, игнорировавшимся, замалчиваемым, трактовавшимся с известного рода натяжками «в положительную сторону». Но нельзя, кажется, упрекнуть Ликушина, что какие-то места в прочтённом, относящиеся к светлой стороне персонажа, замалчиваются, обходятся, или тенденциозно – в самом плохом смысле – чернятся. Приведите примеры. То, чего я касаюсь, что переосмысливаю – показываю «по-новому», то, чего не касаюсь – отдаётся на суждение Читателю и, может быть, часто остаётся в прежнем «качестве». Но вот – о «светлостях»: если их, «в достаточном количестве» нет в тексте «Братьев», то что ж?
Ещё важное. Вами забыто и не раз выставлявшееся предположение о судьбе персонажей первого романа во втором, ненаписанном, предположение, основанное на истории Ильинских, в которой, напомню, по истечении известного числа лет младший брат сознаётся в отцеубийстве, раскаивается в нём – пред невинно отбывшим каторжный срок старшим братом. Разве это «однокрасочный» персонаж?
По случаю, сходное, демонстрирующее общие принципы подхода. Настукивая филиппики в адрес «русских критиков» я вовсе не отрицаю их скопом, огульно, целиком во всех их писаниях, не очернительствую; я беру что мне нужно, что работает на текст, на идею, что необходимо нужно разбить как концептуальное, как важное; а есть в «Убийце» и несколько моментов согласия с «заведующими». Замечу: если человек написал где-то глупость, это ещё не означает, что всё им писанное того же свойства (хотя попадаются те ещё, хе-хе, сорвиголовы), и это всегда держится и должно, по-моему, держаться «на уме», без непременной «выставки». Пример из недавних – с признанием академиком Хоружим Таинственного посетителя «праведником». Нонсенс, философская «аморалка», перверсия сознания, очевиднейшая ерунда, но – факт. А ведь многое у этого же автора очень умно, дельно и учёно. И это тоже, по-моему, не «одна краска».
.....
[User Picture]
From:znichk_a
Date:September 1st, 2009 06:08 pm (UTC)
(Link)
К слову, о хирургах и врачах вообще… Почему-то ты отказываешь Алёше в хирургическом профессионализме, требуя от него – мастерства психотерапии…Почему он должен «миловать и лечить»? Рассматривая встречу братьев в трактире как сеанс психотерапии, ты, априори, хочешь от Алёши невозможного: почти что сонечкиного универсального «что же вы над собой сделали». Но ведь Сонечка – профессионал, а дилетант Алёша – по-твоему, «бьёт и убивает». Мне кажется, на этом «сеансе», как любой дилетант, Алёша говорит, в первую очередь, о себе, и пытается разрешить, извини за профсленг, «свои собственные проблемы»… Поэтому, для себя, и спрашивает - «Это чтобы “всё позволено”? Всё позволено, так ли, так ли?»…
И с суицидальной посудой – в этом «сеансе» для Ивана она имеет истерическую, демонстративную функцию – привлечь внимание. Это как раз и ты отмечаешь в Иване «молодой досадой молодой неопытности и молодого тщеславия» и всяким «мальчишеским» и «юношеским». Но привлечь внимание - не удалось, Алёша был поглощен собой, и опустошил…
Просто версия такая)
[User Picture]
From:likushin
Date:September 1st, 2009 07:01 pm (UTC)
(Link)
Вы, кажется, вышли из контекста, объявив, что я "требую мастерства психотерапии". Вообще ничего не требую, а помню, что Иван просит брата об исцелении, для такого характера как Иван, это - мольба. Я вообще "психотерапии" не знаю, в голове ничего подобного не держал, в тексте этого слова нет. Какой "сеанс" вдруг? Вынужден напомнить, что в трактир Алёша пришёл не за решением "собственных проблем", все "проблемы" выкладывает Иван.
Совсем не кажется мне ваша версия, совсем не из "Братьев" она. Это на Вас отпуск, верно, подействовал.:)

> Go to Top
LiveJournal.com