likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Первая.

 

Не предавайся унынию, услышав, что Иисус был предан;

или лучше предайся унынию и плачь горько, но не о преданном

Иисусе, а о предателе Иуде, потому что преданный спас

вселенную, а предавший погубил свою душу; преданный сидит

ныне одесную Отца на небесах, а предавший находится ныне

в аду, ожидая неизбежного наказания. О нем плачь и воздыхай,

о нем скорби, как и Владыка наш плакал о нем.

Свт. Иоанн Златоуст

 

Не раз и не тысячу светлейшие умы и чистейшие души из человечества замирали, останавливаясь пред картиною предательства Иуды – с поцелуем на словах «Радуйся, равви!». Не раз и не тысячу задавались люди вопросом: как мог попасть в число избранных из избранных, приближонных из приближонных будущий христопродавец? Сложнейший вопрос новозаветной экзегезы имеет, кажется, и недвусмысленный ответ: Иуда из Кериота имел необходимые задатки, чтобы по праву дарований своих быть принятым в число двенадцати.

Когда какая-нибудь восторженная барышня или экзальтированный мальчишка воскликнет тебе, Читатель, «на Ликушина»: «Алёша – убил?! Не верю!! Кощунство!!!» (именно с обозначенным нарастанием возмущения), поверни его в сторону Иерусалима двухтысячелетней давности, покажи лицо Иуды – только найди не карикатуру, а тот лик, который необходимо должен был обнаруживаться у этого сильного и трагического лица до вшествия в него диавола, во дни, скажем, Нагорной проповеди, во все почти дни трёхлетнего странствования за и со Христом, когда все апостолы были как один... Как думаешь, - отыщется хоть одно такое изображение неставшего ещё мерзавца во всем что только есть в мировых хранилищах изобразительного искусства?
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Мышление схематично и консервативно, но разве можно назвать вполне мышлением механическое повторение движений, «без которых не обойтись в жизни», - тщательное пережовывание пищи, например, какую подают в университетских забегаловках?..

Кажется, С.Булгаков впервые заметил, что Иван Фёдорович лишён внешности, в романе отсутствует его портрет. (Здесь, кстати, интересное: не только Алёша, но и г-н Рассказчик неспособен различить и передать черт лица Ивана Фёдоровича.) Это, и верно, так: в памяти запечатлевается лишь силуэт Ивана, увиденный Алёшею дважды, и оба раза со спины – на выходе из трактира «Столичный город», с правым плечом, опущенным против левого, удаляющийся «своею дорогой» (241; 14)*; и после свидания на перекрёстке у фонаря (книга 11-я), - твёрдо шагающий, идущий прямо, не оборачиваясь, теперь уже – в переулок, и без перекоса в плечах, будто равновесная нерешонность главного вопроса восстановилась, и вновь своего часа и своего решения ждёт, ведь земная жизнь Ивана не кончилась. Но и это наблюдение, содержащее загадку перемены пути, предварительно и односторонне – из него исключён наблюдающий, его состояние как субъекта наблюдения и, соответственно, случившиеся в нём за прошедшее время перемены. Иван переменяется на глазах брата своего Алёши, Алёшиным усилием, усилием происходящей разительной перемены в нем самом. Алёша до убийства отца и Алёша после убийства – это, даже внешне, два разных персонажа. Или так – это персонаж в своём, и необходимом развитии.

Василий Розанов, рассуждая о Пленнике Великого инквизитора, но совсем не помня об «изъятом» лице Ивана Карамазова, именовал Пленника: «Тёмный лик». Сразу приходит на ум та самая «огромная картина, которая вся погасла и исчезла» (18; 14), поглотив образ «старшего брата» Ивана (сводный брат Митя сразу поставляется г-ном Рассказчиком на обжигающе яркий свет), и которая силится поглотить и другое, и всё, впитывая в себя этот мiр, куда выпущена, перемалывая и изничтожая его – лишая образа Божия. Вот что, вероятно, означает «пропажа» лица Ивана, его исчезновение.

Необходимо встаёт вопрос: кто он – брат Иван, гений или версификатор, кто ж, в конце концов, побеждает в его сердце – ангел или сатана? Почему для Алёши и для глядящего его глазами г-на Рассказчика Иван «невидим», - неужто и впрямь роль этого персонажа в романе настолько «служебна», что не заслуживает «вочеловечения», против тех же, к примеру, явных слуг – Смердякова с Марьей Кондратьевной, портретные черты коих обрисованы ясно и чётко?

Впрочем, не так уж всё безлично, ведь Достоевский «материализовал» Ивана в главке «Черт. Кошмар Ивана Фёдоровича», дав подробный портрет Иванова двойника: «русский джентльмен, лет уже не молодых, “qui frisait la cinquantaine” [под пятьдесят. - Л.], как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином» (70; 15). Несмотря на вопиющую разницу и в возрасте, и «по общему ощущению», визуалисты ухватились за лукавую подсказку и, как в легендарной постановке МХТ 1910 года, где роли Ивана и Чорта играл Качалов, и в экранизации «Братьев Карамазовых», где эту же пару представил Кирилл Лавров, проблема отсутствия у Ивана Фёдоровича своего лица была «решена». Уникальный феномен – двойник с лицом с безлицего оригинала, но уникальность его усугубляется ещё и тем, что феномен этот толком не осмыслен, хотя понаписано и о паре «Иван – Чорт», и о «триумвирате» «Иван – Чорт – Смердяков» более, чем, кажется, обо всех других персонажах, вместе взятых (исключая, разумеется, Алексея Фёдоровича). Понаписано много, но ничего не решено, вопросы вонзаются в сознание, и даже самый заскорузлый догматик из «заведующих» порой, точно в исступлении каком, начинает восклицать – сначала так:

«Для Алеши – героя-мессии – всякие намерения, подрывающие его психическую цельность, имеют демоническую направленность. Цель дьявола – заставить людей сомневаться, разрушить веру человека и его личность» [Выделение моё. - Л.]**;

затем – так:

«В понимании проблемы самозванства в художественном мире Достоевского нам очень поможет философский вывод М.Бахтина, который видел самозванство данности в ее претензии объявить себя всем в человеке, исчерпывающе определить его. В таком случае самозванство – это активность, потерявшая свой внутренний свет (надежду на воскресение, веру в свое смысловое предстояние себе) и ставшая только внешне активностью; это внутренняя пассивность, гордящаяся своей «деловитостью», по Достоевскому. Самозванец – это человек, более не развивающийся внутренне, самодостаточный и самодовольный, окончательно сформулировавший и мир, и себя. А самозванная идея – это внутренне умершая, остановившаяся в своей окончательной формулировке, переставшая сомневаться пассивная идея <...>, претендующая на роль “единственной”, “вечной” истины» [Выделение моё. - Л.]***.

Тут даже не знаешь, куда деваться в этих эвклидовостях – то ли начать усиленно сомневаться, чтобы не опассиветь и не осамозваниться, то ли гнать всякое сомненье прочь, дабы не впасть в искушение; то ли сатана бежит бросившего всякие сомнения самозванца-антихриста, то ли Бахтин-«всепомощник» со бахтинисты в статике самозванства со «статями» переборщили? Ведь сомнение, доведённое до предела своей активности, абсолютная, так сказать, цель врага рода человеческого – это тоже своего рода «переставшая сомневаться пассивная идея»?

В любом случае, весь этот, представляющийся пустопорожним чертополох, что оптом, что поштучно, к Достоевскому и к его персонажам имеет самое приблизительное отношение. Вот, Иван выводит пред глаза Алёши ярчайший образец самозванца, взошедшего на одну из верхних ступенек своей башни, - Великого инквизитора; кто рискнёт объявить, что Инквизитор – выражение «переставшей сомневаться пассивной идеи», что он «внутренне пассивен» и «самодоволен», как и колеблемое пламенем и дымом костров царство его, что, если он узнал в лице Таинственного своего Посетителя Христа, то он вовсе не верует в воскресение, что, коли уж он слуга «умного и страшного духа», так и не ждёт ничего для себя за земной жизнью? Но и кто осмелится встать со словом, что Инквизитор, в своём маниакальном упорстве строительства чудовищного сооружения – не слуга диавола?

«... и бесы веруют, и трепещут» (Иак. 2, 19)...

Нет, Читатель, нет, голубчик, решено: если этого я не могу понять, то уж и верно ничего не остаётся, кроме как ещё и ещё, и раз за разом, ловя малозаметные перемены, вглядываться в безликое лицо автора и рассказчика «Поэмы» Ивана Фёдоровича, в его удаляющийся силуэт...

В «келейных» главках Достоевский «с помощью» старца Зосимы фиксирует фигуру Ивана не столько в его раздвоенности, сколько и именно в нерешимости (а это два различных состояния) решить для себя главный вопрос – есть ли бессмертие, вопрос бытия Божия:

«Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. <...> В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует решения». И если, - продолжает Зосима, - «не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такой мукой мучиться, “горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть”. Дай вам бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас еще на земле, и да благословит бог пути ваши!» [Выделение моё. - Л.] (65-66; 14).

Иван не только благословлён Зосимою, но ему и предсказана обречённость его на положительное решение вопроса о бессмертии и бытии Божием – «дай Бог, чтобы ещё на земле», обречён на признание конечного торжества добродетели. Иван был «тверд и серьезен» (66; 14), принимая благословение Зосимы, «а в лице Алеши выразился почти испуг» (66; 14). С мукою своею, но с равновесием в ней и с обречённостью на положительное решение Иван пребывает вплоть до последних минут встречи с младшим братом в трактире «Столичный город». А выходит из него...

Иван, выставляя самозванца-Инквизитора, продолжает сомневаться, продолжает мучиться своим сомнением, зародившимся в нём давно, да и сама «Поэма» была сочинена им «с год назад» (224; 14) – как раз в те дни, когда младший брат его, Алёша, впервые появился в Скотопригоньевске, когда, собственно, «всё и началось».

Общее место достоевистики, да и вообще, так сказать, - «общекультурное» пока ещё место, что Иван в «трактирных» главках «искушает Алёшу», но уходит ни с чем. Алёша-де – победитель, и победа его «со Христом». Столь же «общо» и утверждение, что Иван и Инквизитор – суть одно «лицо», что оба они одержимы бесом, оба они «антихристы-самозванцы» и, следовательно, выражают общую для них идею, в которой человек представлен как «самодостаточный и самодовольный, окончательно сформулировавший и мир, и себя». Так ли это на самом деле?

Начнём, пожалуй, с Ивана. Знакомство с братом Алёшей (главка «Братья знакомятся») Иван начинает с мальчишеской угрозы самоубийства: «к тридцати годам, наверно, брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду... не знаю куда» (209; 14). Из этой фразы, острясь, выторчивает та самая сомневающаяся нерешонность: «отойду... не знаю куда», т.е., следует полагать, сознаваемый выбор есть – в небытие или в вечность, в ничто или в ад, или... Иван ищет в Алёше, ищет жизни и исцеления болящей своей душе, ищет «решения в положительную сторону»: «Я с тобой хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу. Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю бога <...> для тебя это неожиданно, а?» (213; 14). Более того – совсем уж ясно выражает свою надежду и даже мольбу Иван: «Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может, себя хотел бы исцелить тобою» (215; 14).

Ответь себе, Читатель, - где здесь, в авторе Инквизитора, «переставшая сомневаться пассивная идея»? Её нет. Здесь есть порыв к жизни – страстный и верующий. Но его сменяет отчаяние сомнения, возникшее задолго до этого порыва, до приезда в Скотопригоньевск, до пророчества старца Зосимы, до знакомства с братом – следует «Бунт», из которого необходимо выходит Инквизитор. Выходит с поцелуем Пленника: «Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: “Ступай и не приходи более...”» (239; 14).

Ответь и в другой раз, Читатель, - где здесь, в Инквизиторе, «переставшая сомневаться пассивная идея»? Её нет. Кто бы ни был сей «Тёмный лик», - Христос или Антихрист, - старик Инквизитор потерпел сокрушительное поражение, царство его обречено, власть его более чем иллюзорна, цель недостижима – им лично недостижима. «Дух самоуничтожения и небытия», страшный и умный дух, сотрёт в прах и дрогнувшего – всего-то на мгновенье – Инквизитора, и его власть, и поставит на его место нового строителя вечного Вавилонского недостроя. У этого духа есть ещё запас времени – до «того сошествия», и хотя «прежняя идея», в которой остаётся старик Инквизитор, изжила себя, не выдержав проверки «не тем сошествием» (226; 14), у страшного и умного духа имеется запас идей, и в этом запасе новейшая, пропагируемая «самыми страшными из социалистов», которые «в бога верующие и христиане» (63; 14).

Ответь себе, Читатель, как «в бога верующие и христиане», «по совместительству» слуги диавола, самозванцы и антихристы, соотносятся с цитировавшимся «откровением» о том, что «самозванство – это активность, потерявшая свой внутренний свет (надежду на воскресение, веру в свое смысловое предстояние себе) и ставшая только внешне активностью»? По-моему – никак, эта идейка не более чем смысловатое формуловерчение*****.

Под конец разговора Иван вновь швыряется угрозой самоубийства: «мне бы только до тридцати лет дотянуть, а там – кубок об пол!» (239; 14).

Удивительно, чем на эти слова возмущенно-горестно отзывается Алёша, но ещё удивительнее, что смысла этого «чем», этой горести никто, кажется, не видит, а вдруг разглядевшие отмахиваются от него, точно от наваждения. Иван ещё до повторения угрозы самоубийства высказывает мысль, что Инквизитор его не столь фантастичен, как может показаться, что «римское дело» «со всеми его армиями и иезуитами» (238; 14) живо, что и «у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны» (239; 14), но тут же и оговаривается: «какое мне дело» до иезуитов, до людей, «поправляющих подвиг» Христа. Алеша помнит, что Иван собирается в Европу, к «дорогим покойникам», над могилами которых в его воображении рисуется «жизнь» с «клейкими весенними листочками», с «голубым небом» – жизнь угасающая, жизнь лорренова «Золотого века», вечно уходящее и неизбывно сладкое «прошлое». Но Алёша не верит Ивану, не верит именно тому, что Иван говорит правду, говоря, что ему нет дела до нынешних деятелей, «поправляющих подвиг» Христа, он восклицает: «Нет, именно ты едешь, чтобы к ним примкнуть... а если нет, то убьешь себя сам, а не выдержишь!» (239; 14). Алёша видит ад «в груди и в голове» Ивана, и с этим адом, по Алёше, ни жить, ни любить «могилы», «листочки», «женщину» невозможно. Этот ад требует либо уничтожающей деятельности в рядах «римских армий» или масонов, либо самоубийства – третьего как бы и не дано. Это приговор. Но Иван есть Иван, - как только возникает на горизонте решение, и решение «в отрицательную сторону», он разбивает его, как грозится разбить «кубок» своей жизни: «Есть такая сила, что всё выдержит!»(240; 14) – холодно усмехается он брату и его приговору.

Алёша любопытен ко всему великому, «всё выдерживающему», «всё повергающему ниц», его тянет ко всякой силе – в этом вопроса не существует, ибо он до последнего времени «вполне» верил в силу старца Зосимы, «верил в духовную силу своего учителя, и слава его была как бы собственным его торжеством» (29; 14). Он спрашивает Ивана о его силе – какая она, что она, и Иван отвечает: «сила низости карамазовской» (240; 14).

И здесь – внимание, Читатель: для Алёши «низость», которой отделывается от него Иван в своём ответе, - одномерна, и в одномерности своей непонятна и неприемлема, против святой, светлой, повергающей ниц толпы народа духовной силы старца Зосимы она – ничто, nihil. Обречь себя на самоутопление «в разврате, задавить душу в растлении» (240; 14) – для 19-летнего мальчика со зреющей идеей и с идеалами, испытавшего уже как бы «собственное», мечтательное «торжество» над простолюдинами, не представляется достойным. Не то для Ивана, неэвклидовость мысли которого не может не сбивать с толку: «силой низости карамазовской» он, оказывается, эту самую силу уверен, что одолеет, избегнет разврата и растления, пускай и «только до тридцати лет», «а там»... А «там» Иван вновь показывает брату, вновь ища у него исцеления, пугающий самоубийственный, разбитый «кубок».

Но брат, брат никак не желает услышать надрывного звука бьющейся «посуды», брат – напротив – подталкивает этот «кубок» ближе к краю, добивая Ивана каждой своей репликой, каждым вопросом. Он не милует, не лечит – он бьёт и убивает... пока надежду брата, только надежду: «Как же избегнешь? Чем избегнешь? Это невозможно с твоими мыслями» (240; 14). Иван отвечает, что «по-карамазовски» и это возможно, возможно «низостью» избегнуть низости-разврата, низости-растления души, хотя бы «только до тридцати лет». Как это? Парадоксалист не успевает объяснить своего парадокса. За него это делает человеколюбец из ранних, брат его Алёша: «Это чтобы “всё позволено”? Всё позволено, так ли, так ли?» (240; 14).

... Когда моему возмущённому чувством рассудку ткнут под ребра возражением, что, дескать, хирург, когда режет больного во его спасение, причиняет ему порой и нестерпимую боль, я, сжав кулаки, тихо спрошу возражающего: а не должен ли этот хирург, этот врач сначала выучиться резать, и с каких это пор иному мальчишке, напялившему на себя белый халат (или чорную ряску), да взявшему в правую руку нож побольше и поострей, должно верить по виду одному, что он – врач? Когда мне пытаются всучить снулую рыбу под видом «христова символа», «эмблемы», заливая догматическую дохлятину об «искушаемом, но не побеждённом герое-мессии», я открываю «Пока еще очень неясную» главу и прочитываю, еле сдерживая рвущееся из души негодование, тоску, охватившую Ивана Фёдоровича по расставании с «милым Алёшей». Иван перебирает возможные причины внезапной тоски, и одну за другой их отбрасывает – и неизвестность нового, совершенно неведомого пути, на который он твёрдо, и до знакомства с братом собрался уже вступить, и отвращение к родительскому дому... «Но нет, и это не то. Уж не прощание ли с Алешей и бывший с ним разговор: “Столько лет молчал со всем светом и не удостоивал говорить, и вдруг нагородил столько ахинеи”. В самом деле, это могла быть молодая досада молодой неопытности и молодого тщеславия, досада на то, что не сумел высказаться, да еще с таким существом, как Алеша, на которого в сердце его несомненно существовали большие расчеты. Конечно, и это было, то есть эта досада, <...> но и это было не то, всё не то. “Тоска до тошноты, а определить не в силах, чего хочу. Не думать разве...”» [Выделение моё. - Л.] (242; 14).

Сравни, Читатель, этого Ивана, - вышедшего опустошонным от первого и последнего своего «врача», с Иваном, который «твёрдо и серьёзно» (это «атеист»-то!) подходит под благословение старца Зосимы. В начале этой главки уже было – штрихом – касание феномена наблюдения, содержащего загадку перемены пути, разгадываемой изнутри наблюдателя, изнутри вопроса – через какую призму, или через какой набор призм до нас доходит свет тех немногих светлых точек, оставшихся в уголке тёмной, подёрнутой завесою тайны картины. Добившее Ивана Алёшино: «Всё позволено, так ли, так ли?» – оно как раз оттуда, из кельи, где парадоксалист Иван получил благословение старца. Напомню.

На рассказанный Миусовым парижский анекдот о «самых страшных из социалистов – верующих» Иван откликается уничтожающей репликой: «вообще европейский либерализм, и даже наш русский либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает конечные результаты социализма с христианскими. Этот дикий вывод – конечно, характерная черта. Впрочем, социализм с христианством смешивают, как оказывается, не одни либералы и дилетанты, а вместе с ними, во многих случаях, и жандармы, то есть заграничные разумеется» [Выделение моё. - Л.] (64; 14).

(Nota Bene: Запомни этих «заграничных жандармов», Читатель, они ещё ой как неожиданно аукнутся!)

Оскорбившийся Миусов, в отместку, рассказывает другой анекдот – уже о самом Иване, «милом эксцентрике и парадоксалисте», который «торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество – не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. <...> что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать живую жизнь, мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, всё будет позволено, даже антропофагия. <...> для каждого частного лица, <...> не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении» (64-65; 14).

Возбуждённый, на гневном нерве Митя схватывает своё «зерно» и выводит: «“Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным из положения всякого безбожника”! Так или не так?» (65; 14).

Отец Паисий подтверждает: «Точно так» (65; 14).

И вдруг (о, это «достоевское» «вдруг»!) – Зосима: «Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у людей веры в бессмертие души их?» (65; 14). Зосима благословляет Ивана, Иван твёрдо и серьёзно принимает благословение. «Поступок этот, да и весь предыдущий, неожиданный от Ивана Федоровича, разговор со старцем как-то всех поразили своею загадочностью и даже какою-то торжественностью, так что все на минутку было примолкли, а в лице Алеши выразился почти испуг» (66; 14).

И вот теперь этот испуг разразился злобным и мстительным: «Это чтобы “всё позволено”? Всё позволено, так ли, так ли?» (240; 14).

Почему мстит Алёша Ивану – об этом, да и многом ещё, оставшемся недосказанным, - в продолжении «Рабов и Светильников», через неделю. Ликушин.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Д.Э. Томпсон «Братья Карамазовы» и поэтика памяти. СПб., 2000. С. 223-224.

*** Е. Постникова. Самозванец ли Николай Ставрогин? // Материалы XVII Международных Старорусских чтений 2002 г. В. Новгород. 2003. С. 120.

**** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 407-408.

***** Цитируемое здесь «откровение» о природе самозванства напрямую относится к роману «Бесы», к образу Ставрогина; выше не раз уже показывалась связь образов Ставрогина и Князя черновиков к «Бесам» с некоторыми идеями и персонажами «Братьев Карамазовых». Думается, показывалось достаточно наглядно и доказательно, чтобы впредь не прибегать к развёрнутым пояснениям.

 

Всевидящее Око
Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…