likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

КолумБАРЕ*

«Поэзия – это слепая живопись». Троп сомнительный, формула ущербная, хотя приписывается гению Леонардо (приписку не проверял). Условно работает только в паре с тем, что, дескать, «живопись – это немая поэзия». Однако, по разбору под волшебным прибором Левенгука – речь, скорее, аблаката, чем непредвзятого свидетеля. Слегка перекрутив, можно получить следующее: «Поэзия слепа, мой друг, вот живопись! та молча Бога видит».
Поэзия – слепа? Скорее, в меру гениальности – безумна.
Тут важна именно точка стыка, в которой неминуемо происходит превращение: белое и пушистое оборачивается своей противоположностью, по закону благих пожеланий, всегда уводящих во ад. Причём, ладно бы в названную область Небес отправлялся только сам автор гениального по дерзости творения. Но нет ведь – туда маршируют, случается – полками, сонмы почитателей. И зачастую – напрочь позабыв имя и лицо первопроходца, колумба закатно-эдемных индий: одержимые поэзией и сказкофилы слепнут.
***
В долгом своём путешествии по миру мёртвых, имея покойного Ивана Белкина в проводниках-чичеронах, не раз и не два поминал я загадочное творение деда Петра Чаадаева – князя Михаила Щербатова, неоконченный роман-утопию «Путешествие в землю Офирскую г-на С., швецкого дворянина». Роман датируется 1783 годом. Опубликован он был только в 1896 году, в собрании сочинений князя. Известно – исследователи эпохи допускают (приводя весомые аргументы), что «Путешествие в землю Офирскую» могли читать Г.Державин и А.Радищев. В утверждение сему приводится не только факт личного и приязненного знакомства М.Щербатова и Г.Державина (в случае с Радищевым подобное исключено), но, главное – отклики в текстах, смысловые и фабульные совпадения. А вот что писал в «Трутне» о твореньях Щербатова Н.Новиков: «…сей вельможа ежедневную имеет горячку величаться своею породою. Он производит свое поколение от начала вселенной, презирает всех тех, кои дворянства своего по крайней мере за пятьсот лет доказать не могут; а которые сделались дворянами за сто или меньше, с теми и говорить он гнушается. Тотчас начинает трясти его лихорадка, если кто пред ним вспомянет o мещанах или крестьянах. <…> Он желает, чтобы на всем земном шаре не было других тварей, кроме благородных, и чтобы простой народ совсем был истреблен; о чем неоднократно подавал проекты, которые многими, ради хороших и отменных мыслей, были похваляемы» [Выделение моё – О.Л.].
О содержании «похваляемых проектов» можно только гадать, однако доподлинно известно, что Цесаревич Павел Петрович, будущий Павел Первый, читал «Путешествие» и обсуждал прочитанное в переписке с своим наставником Никитой Паниным.
Впрочем, думается мне, г-н Новиков не во всём был прав: логика не та, «Путешествие», а за ним и сама история опровергают логику Новикова. Подозреваю, что Новиков не вполне понял поэтику князя Щербатова. Впрочем…
***
У сочинителей истории, а с ними и у популяризаторов этой науки в ходу следующая легенда: будто бы, не то в 1809-м, не то в 1810-м году Императору Александру I попалась на глаза статейка некоего француза, именно – мсье Сервана де Жербе (1741-1808 гг.), генерала, придворного и военного министра несчастного короля Людовика XVI (недолго, но дважды, в 1792 году, при том, что за этот год во Франции сменилось 8 военных министров). Серван де Жербе, будучи придворным (sic!), принадлежал к партии жирондистов (позднейшее именование), считавших себя патриотами-якобинцами или федералистами. Немногие из них выжили после монтаньяровского, или «истинно-якобинского» переворота, но мсье Сервану повезло выскользнуть из-под ножа гильотины, он ещё и на родине Сервантеса Западно-Пиренейской армией успел покомандовать, и в 1793–1795 гг. посидел в тюрьме, после – вернулся на военную службу, при Директории, остался в чинах и при деле у Бонапарта, и был уже в 1807 г. уволен в отставку. Одним словом – renegat, его и де Бомарше (1732-1799 гг.) успел на эпистоляриях прокостерить. Статейка же, заинтересовавшая Александра I, была озаглавлена так: «Sur les forces frontières des états», что я бы перевёл как «О силах государств».
Разбирать здесь, насколько глубоко мсье Серван раскрыл идею, лёгшую (в «общем» мнении) в основу русских военных поселений, за недостатком места и третьестепенностью дела в контексте предпринимаемых исканий, не стану. Ограничусь тем, что корень революционной (во всех смыслах) французской затеи обнаруживаем в событиях 1792 года, когда Сервану удалось провести декрет о создании под Парижем военного лагеря на 20 тысяч добровольцев, «граждан-воинов», с помощью которых было задумано решить разом несколько задач, именно: обеспечение общественной безопасности (полицейские функции), обучение необстрелянных энтузиастов военному делу, прежде чем использовать их для пополнения (в этой части пруссаки шли в ногу с французами), но главное, пожалуй, - это подготовка армии к безусловному исполнению «революционного», а впоследствии и наполеоновского принципа: «война должна кормить саму себя».
Итак – легенда: Император Александр I заимствовал «революционный» опыт революционной французской армии и назначил к «революции» своего комиссара – ретрограда из ретроградов, консерватора из консерваторов, Аракчеева, на том, дескать, дело и погорело. Одна деталь, которую обычно опускают, но она, точно шило из мешка или чорт из бонбоньерки, выскакивает – как бы сама собой, именно: французская война кормила саму себя на чужих территориях, за счёт беспощадных реквизиций, проще говоря – грабежей (картина отступающих из Москвы «двунадесяти языков» тому наглядное подтверждение), что неминуемо и весьма скоро приводило в чувство «освобождённых» от феодальных повинностей аборигенов, и так было по всей Европе; русский же «Властитель слабый и лукавый, // Плешивый щеголь, враг труда» решил и повелел, чтобы «война кормила саму себя» во время мира, и не реквизициями, а собственным, «правильно» организованным, «оседлым» трудом. Ну, это ли не благодеяние – для всех? Более того, в позднейшем (1825 г.) Положении о военных поселениях определена была ещё одна, не менее чем «самоокормление» благая цель их создания: «постепенное уменьшение, а затем и совершенная отмена рекрутских наборов». (На полях: уменьшать рекрутские наборы, и существенно, начал ещё убиенный папенька Александра – Павел I, начитанный в Щербатовской поэзии)
***
Итак, само «Путешествие» - отрывком, камня на камне не оставляющим от построений сторонников французского влияния, слепого заимствования и проч. принижателей «русского гения», в нём, в отрывке то есть – путешествие протагониста-рассказчика по Офирской Империи, из приморского города Перегаба в город Квамо. То есть пушествие из Петербурга в Москву, задолго, замечу, до Радищева, и вполне легальное, без потрясения, вроде бы, основ.
И вот в этом-то путешествии герой наблюдает следующее:
«По переезде около 2 лье французских приехали мы в одно селение, весьма изрядно построенное, где между множества маленьких домов были некоторые весьма изрядные и против обычая сих стран некоторые и каменные. Самые жители имели бороды выбритые, так же против обычая поселян той страны. Я думал, что сие есть какой-то город. По каждой стороне сего селения находился караул, и в самых улицах многие лавки. Любопытствовал я спросить, какой сей есть град, ибо в имеющейся у меня карте я не находил, что б столь близко от Перегаба находился какой-либо город.
“Нет, - ответствовал мне Агиб, - сие не град, но военных людей Перегабского полка поселение, и я намерен здесь обедать у одного моего приятеля, начальника сего полка”.
Уже в самое сие время мы подъехали к крыльцу одного изрядного каменного дома, где сам хозяин и немалое число офицеров, коих можно было познать по их синим платкам, встретили Агиба. Мы были введены в комнаты, которые, как и обыкновенно офирские, не имели никаких украшений. Агиб сделал приветствие хозяину и хозяйке, обоим уже людям немолодых лет, так же всем офицерам, из которых были многие, кои под начальством его служили, а по сему некоторые разошлись, и званы мы были к столу, за которым по узаконению офирскому число гостей по степеням чинов находилось 10 человек. Кушанье было поставлено на железном лужёном сервизе и состояло из простого мяса, только с травами изготовленного, и напитки таковые же, какие я выше упомянул. После стола по офирскому обычаю все пошли отдыхать. Я же, желая удовольствовать моё любопытство, пошёл смотреть сие селение. Нашёл я здесь порядок, чистоту и знаки довольства, которые едва ли и в лучших европейских городах так всеобще есть. Нашёл в лавках продаваемое всё, что для пропитания человеческого принадлежит, то есть разные хлеба в зёрнах и печёные, мясо, птицу, дичь, огородные разные овощи и оставшиеся от лета плоды, что видом, цветом и размером совершенно таковы ж почти, как и наши яблоки и груши. Касательно до рукоделий: сукна, полотно, сапоги, башмаки, рукавицы, шляпы, пуговицы и прочее, и всё сие по большей части продаваемо было или престарелыми солдатами, или жёнами их. Полюбопытствовал я взглянуть на задние части дворов, там увидел я великие клади хлеба, а и самое поле всё было покрыто копнами, ибо в сие время хлеб уже сожинался. Однако, взглянув на часы, спешил возвратиться я на свою квартиру к Агибу, где его нашёл окружённым местными офицерами и многими старыми солдатами, которые с ним служили и здесь, узнав о приезде его, пришли знаки своего почтения оказать. Он всех их приветствовал, вспоминал некоторых из них службы, говоря, что бы они и детям своим тоже усердие к отечеству, храбрость и повиновение, какое они сами имели, внушали, и то, что меня наиболее удивило, в том состояло, что он большую часть сих стариков по именам знал.
Наконец, мы выехали из сего места уже не рано, но как дорога весьма была хороша, небо чисто и было полнолуние, то мы не опасались, прихватив часть и самой ночи, ехать/
Когда сели мы в нашу повозку, то вскоре почтенный старик вопросил меня: как я сие селение нахожу? Я искренне ему ответствовал, что оно, мне кажется, весьма довольно и спокойно для солдат, но что у нас таких селений нет, для того, что все у нас солдаты суть вольно выбираемы на сроки, не знающие и не хотящие прилежать к земледелию, а единственно токмо упражнены к познанию их воинской должности, а через самое сие, яко во все времена своей службы сей единый имеют предмет, и до лучшего познания оной достигают.
Агиб, который приметил мою похвалу наших учреждений, паки меня вопросил: имеют ли они какое имение яко граждане, ибо, - приложил, - солдатское есть ничто? Я признался ему, что не имеют. Паки вопросил: во сколько они входят в солдаты? Ответствовал я, что не прежде как 20 лет. Ещё третий он учинил вопрос: из каких людей у нас набираются солдаты и взирают ли на их добрые нравы? Я ответствовал: изо всяких и никак на нравы не взирают. А тогда, усмехнувшись, мне следующее говорил: "Я, приметив, что являешься, превозвышая ваши учреждения, хулящим наши, сделал тебе 3 вопроса, а самые ответы твои мне и показали, что мне кажутся ваши учреждения о военных людях хуже наших. Ваши воины ничего не имеют и тако одним жалованием день ото дня живут, следственно, не имея ни дома, ни привязанности к собственности, они, можно сказать, отрезанные люди от государства, а потому, по естественному положению человека, могут покуситься искать себе лучшего состояния, невзирая на пользу государства, следственно, можешь ли ты понадеяться на верность их? Они бьются с врагами, яко настроенные машины, с тою храбростью или запальчивостью. Какое или порядок военный тили ярость битвы влагает, а не с той твёрдостью, каковую должен иметь гражданин, защищая отечество своё и собственность свою. Солдаты ваши входят в сие звание, как ты сказал, около 20-ти лет, следственно, с сего только времени и должности сей службы начинают познавать, не приготовленными нимало ни в рассуждении расположения их мыслей: коль честно воину храбро сражаться с врагами отечества и коль полезно ему исполнять весь порядок военной дисциплины. Не привыкли они и не обучались ни стрельбе из ружья, ни действию копьём, ни мечом, но всему среди службы и других упражнений, приняв уже сие звание, должны обучаться. Не приобвыкли они ни к доброму устроению, ни к ровному шагу, ни к обращениям, а уже в зрелых летах должны себе сию привычку делать. Принимаете вы в сие звание защитников государства людей, вам незнаемых, а, может статься, и повреждённых нравом, то, ничего не имея, будучи без всякой собственной привязанности к государству. Без знания, привычки, а, может статься, и без добрых нравов, могут ли они быть столь храбрыми, искусными и верными отечеству воинами, как те, которые всё сие имеют? Может статься, что доброта устроения вашего, о котором ты мне рассказывал и которого я и рисунки у тебя видел, сим неудобствам помогает, но, рассуди, если бы при вашем устроении и всё прочее было соединено, то не учинились бы ваши воины совсем непобедимы"?
Я должен был ему признаться в истине его заключений, а как я приметил, что ему не противно было, что бы я его о многом в рассуждении состояния их империи расспрашивал, то я его и спросил, какое есть учреждение и порядок в рассуждении сих поселений военных людей и как земледельческая жизнь может быть согласована с военною службою.
На сие он мне отвечал: "Охотно я потщусь на вопрос твой полным изъяснением о всём ответствовать, и тем наипаче, что тихая езда сие позволяет, а быв в таких разглагольствованиях, и дорога нам покажется короче. Я начинаю, первое, с того: границы наши все верно измерены, но по пристойностям у нас построены крепости и снабжены довольными гарнизонами и всякими съестными припасами на два года, а воинскими для сильнейшего сопротивления, какое возможно себе представить. Сверх того, располагая по силе и могуществу наших соседей, на каждой границе имеем мы особливое воинство, довольное для безопасной защиты страны, вооружённое и изготовленное так, как удобнее против того народа действовать. Сии войска у нас следующие: на границах Дысвы против Срапуки, Колипе против Утрики, против Дыбипака, против Запаркоцяда, против Циитыка и, наконец, внутренние, могущие со всех сторон помощь подать. Посему ты зришь, что у нас есть двоякие войска, единые неподвижные гарнизоны в городах, а другие - полевые. Гарнизоны у нас сочинены довольные по нужде городов. Первое их установление было, как видно по нашим летописям и древним узаконениям, из солдат раненных или выслуживших урочные лета, но как сии, живя в городах, поженились, стали иметь детей, то уже детьми их стали комплектоваться, и чрез течение многих веков толико умножились, что ныне великие селения составляют. Правда, что число военнослужащих не прибавилось, а токмо что из молодых людей комплектуются, но и другие, хотя они ещё солдатами не называются, но должны носить все одинаковые особливые для них платья детства; начав с двенадцати лет, приступают к обучению их единожды в неделю владению ружьём, а как достигнут в степень совершенного возраста, который у нас для гарнизонов полагается семнадцать лет, то окромя что каждую неделю они должны учиться ружьём, но и каждый год весною и осенью собираются по две недели в лагерь, где их всем военным обращениям обучают, и сие продолжается до 60-ти лет. Ружья для сего имеют в магазинах, и каждый начальник сотни имеет у себя тех, которые к сотне его по происхождению принадлежат, в лагере же начальник гарнизона их обучает. Ещё для воспитания их учреждены школы, в которых не токмо грамоте, но и разным грубым и умножающим силу ремёслам обучаются, и в школах сих они становятся на часы, ходят дозором и прочие должности яко солдаты исправляют, а через сие привыкают ко всем обращениям военной службы, и когда учинится убывание в комплекте, то уже совсем изученные вписываются, токмо надевают на них совершенные мундиры, и они уже добрые сотни суть. [...].
Промышляя разными ремёслами, ибо по большей части они все ремесленники, составляют пользу городу и сами весьма зажиточно живут. И уже несколько тому лет, как правительство, рассматривая великое число сих привязанных людей для комплектации гарнизонов и их благосостояния, положило на них очень малую подать, которая, однако, нашлась так велика, что самые ей гарнизоны содержатся. Из сих мы, окромя крайней нужды, не берём никого в полевую службу, а токмо находятся в наших летописцах два случая, в которые государство, быв отягощено жестокою войною, некоторое число из сих употребило в полевую армию. [...].
Впрочем, не думаю, что бы мне нужно было входить в подробность изъяснять тебе все пользы, происходящие от такого поселения полков, ибо они есть очевидны, однако я их кратко исчислю: 1) поселенные полки так размножились, что уже более 3 сотен лет мы не знаем, что бы с народа брать людей для укомплектования полков, 2) благосостояние военных людей сделано, ибо они все живут с довольным достатком, 3) не несмышлёные и не знаемые входят в должность солдатскую, но такие, которые с самой юности своей привыкали к военным обращениям, коим действие оружием, устроение, повиновение и нужное воину честолюбие почти природными учинились, 4) не могут сии люди не храбры и не верны быть, ибо окромя внушения им сих добродетелей от матерей их они все имеют собственность и сражаются с врагами вообще, яко искусные воины, верные граждане и защитники своего имения, 5) всё государство от умножения их ремёсел и земледелия пользу получает, 6), в случае какого внутреннего беспокойства государственный враг везде находит укреплённые места, ибо, чаю, ты уж приметил, что то селение, которое мы проехали, окружено валом, а, наконец, 7) хотя прилагаются у нас все попечения, дабы злоупотреблений не было, и хотя строгие учреждены наказания преступникам, и хотя можно довольно похвалиться, что добрые нравы в нашем государстве толико же действуют над народом, как самые законы, однако могут случиться злоупотребление в раздаче жалованья и съестных припасов солдатам или не усмотрение в лечении их во время болезней, а как наши солдаты имеют собственность и достаток, то почти ни один не выходит в поход, что бы не имел с собою некоего числа денег, которые в случае нужды на необходимость употребляет, и, поверь мне, что часто таковой их малый достаток помогает спасению жизни многих".
Сим сей почтенный муж окончил свою речь, и мы тихою ездой продолжали пусть свой…».
По мне, так маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин отдыхает. И Серван де Жербе отдыхает. И Аракчеев. И куча живых и мёртвых, степенных и так – поскакушных адептов исторической науки о вторичности-заимствованности русской цивилизации, о непреходящем «облезьянстве» русских. Как мы – в карантине отдыхают. Потому – русский «коммунизм» был выписан задолго до европейских формул. Выписан и Высочайше утверждён.
Ну, брат Белкин, скажи – разве Щербатов не гений?
Он же гений, как ты да я, Иван!
*Рукописи не горят?
Tags: особый путь на минутку запятая
Subscribe

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…

  • СТРаЖи КоНЦа

    Только что прочлось в ленте: «Папа Франциск объявил, что Ватикан вступит в “глобальный альянс” с крупнейшими мировыми банками,…

  • ПОТоЛОК

    Засадный полк. Ключевой элемент традиционной и кровавой русской игры не на жизнь, а на победу. Повторение – мать мучения. Финал второй…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments