?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

August 15th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
11:16 am - УБИЙЦА В РЯСЕ
Всевидящее Око

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Западный придел.

 

...будут знамения в солнце и луне и звездах,

а на земле уныние. (Лук. 21, 25)

 

Style flamboyant – пламенеющая готика (франц.), так называется стиль, которым отмечен поздний этап готики XIV-XV века; название стиль получил по архитектурным деталям, по форме напоминающим языки пламени. Многие в этом пламени сгорели на месте, многих оно обожгло издали, к иным в домы вошло: его – ушатом и в двери, оно в окны лезет...

Единственный добравшийся до царской короны русский самозванец, монах-расстрига Гришка Отрепьев, Лжедмитрий I, подписывался в своих посланиях к польским хозяевам-католикам обжигающе искривлённой латынью: «In perator». Мало было возгоревшемуся Московского царства, захотелось стать «непобедимым цесарем», «императором»: «мняше бо окаанный мало, еже царско имя носити, но вышшую и честнейшую честь желаше привлекащи»*. Такие, вот, «дофины» иной раз «в допетровскую старину» из русских монастырских стен выскакивали – прямиком, подобно иконографическому Иуде, на ручки ко врагу рода человеческого.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Много, чаще по привычке-традиции, «общеместно» говорят и пишут о «мистике» и «метафизике» Санкт-Петербурга, о его «феномене» и «ноумене», и, несомненно, что-то эдакое в этом городе есть, вернее, было. Но Москва – Москва как Первопрестольная, как град, в котором русские цари, вплоть до последнего императора, возлагали на себя торжество и бремя власти, Москва как Третий Рим, как город «сорока сороков», как место, куда, словно приговорённые, стремились самозванцы и антихристы чуть не со всего мира, как сердце русских истории и культуры наконец, в своём национальном и мировом значении мистически непреходяща. И стоит помнить, что появлению «Петербурга Достоевского» мы обязаны городу, где Достоевский родился – Москве.

Вот, кажется, достаточно им объяснено: «… пока, с самого Петра, Россию вели Петербург и Москва; теперь же, когда роль Петербурга и культурный период прорубленного в Европу окошка кончились, - теперь… <...> вот и вопрос: неужели роль Петербурга и Москвы окончилась? <...> Ведь уж чего бы кажется противуположнее, как Петербург с Москвой, если судить по теории, в принципе: Петербург-то и основался как бы в противуположность Москве и всей ее идее. А между тем эти два центра русской жизни, в сущности, ведь составили один центр <...> Душа была единая и не только в этих двух городах, но в двух городах и во всей России вместе, так, что везде по всей России в каждом месте была вся Россия. <...> Великорус теперь только что начинает жить, только что подымается, чтобы сказать свое слово, и, может быть, уже всему миру; а потому и Москве, этому центру великоруса, - еще долго, по-моему, жить, да и дай бы бог. Москва еще третьим Римом не была, а между тем должно же исполниться пророчество, потому что «четвертого Рима не будет», а без Рима мир не обойдется. А Петербург теперь больше чем когда-нибудь с Москвой заодно. Да, признаюсь, я и под Москвой-то подразумеваю, говоря теперь, не столько город, сколько некую аллегорию…» [Выделение моё. - Л.] (6-7; 23)

... Развивая своё «литературное предисловие», Иван Карамазов просвещает Алёшу насчёт допетровской, доимператорской, Московской русской поэзии, пересказывает «монастырскую поэмку “Хождение Богородицы по мукам”», не забывая выгодно сопоставить её: «с картинами и со смелостью не ниже дантовских» (225; 14) [Выделение моё. - Л.]**. Поэмка действительно замечательная, такого сюжета Данту и не снилось: «Богоматерь посещает ад», «велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без разбора», и, в результате, «вымаливает у бога остановку мук на всякий год от великой пятницы до троицына дня, а грешники из ада тут же благодарят господа и вопиют к нему: “Прав ты, господи, что так судил”» [Выделение моё. - Л.] (225; 14).

С этого места всякий кто ищет, остановившийся в размышлении пред Поэмой, обращается к источнику, откуда Достоевский позаимствовал для бунтовщика-философа Ивана сказание о хождении Богородицы по мукам. Апокриф этот известен, изучен вдоль и поперёк, и слова в тему вроде уже и не вставишь – до того плотно облегла исследовательская мысль этот вводящий в «Инквизитора» будто бы «служебный» текст. Однако же оставлена опрорушившейся бабушкой-наукой одна еле заметная трещинка, дохни на которую, и пред изумлённым взором открывается огромный мир, нетронутый пласт смыслов и образов, эмблем и указаний. Вторя прозорливцу Мишке Ракитину, усмехаясь во след упёршимся Бог весть в какие пределы «заведущим Достоевским», прошепчу восклицание: «Нет, это <...> эмблема была, аллегория, и черт знает что!» [Выделение моё. - Л.] (73; 14). Впрочем, самое время и место слегка подправить семинариста-лицемера: не была, а есть, а посему, «кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10, 12).

Ключ к пониманию места и значения апокрифического сказания и в «Инквизиторе», и во всём корпусе «трактирных главок» – во вброшенном как бы «между прочим» наблюдении: «Богоматерь посещает ад <...>. Она видит грешников и мучения их. Там есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так, что уж и выплыть более не могут, то “тех уже забывает бог” – выражение чрезвычайной глубины и силы» [Выделение моё. - Л.] (225; 14).

Кто эти «окончательно забытые Богом» грешники, что это за «презанимательный разряд»? Вероятно, здесь иуды всех мастей во главе с Искариотом, антихристы – большие и малые, т.е. именно те, что в своей отчаянно гордой хуле на Духа Святаго ожесточены, по апокрифу, беспредельно. Заметен в их ряду и один из ярчайших на всю мировую литературу Фаустов, но не Гётев – тот, известно, по смерти своей угодил в спасительные объятия Pater'a Seraphicus'a, а совсем другой, нынешнему читателю почти и неизвестный. Между тем, роман «Фауст» Фридриха Максимилиана Клингера вполне заслуживает пристального внимания и науки, и читателя. Один факт: Достоевский, известно, мечтал написать своего, русского «Кандида» (отталкиваясь от романа Вольтера), а современные Клингеру критики в голос называли его «Фауста» «Анти-Кандидом». Справедливости ради отмечу, что последняя из представителей академической школы г-жа В.Е. Ветловская поминает Клингера, и поминает именно «на фоне» «Поэмы о Великом инквизиторе». Комментируя фразу «Он простирает перст свой и велит стражам взять его» (227; 14), Ветловская указывает на возможный источник: «Одним из возможных источников изображенной здесь ситуации могло быть рассуждение Ф.-М. Клингера (1752-1831), немецкого писателя, жившего в России, представителя литературного движения “Буря и натиск”, наименование которого восходит к его же драме: “Если бы Он (Христос. - В.В.) теперь пришел бы и стал бы в Риме проповедовать свою религию, инквизиция быстро схватила бы Его как еретика и заключила бы в Энгельсбург, если б только она не сделала чего-нибудь похуже, чтобы как можно скорее предупредить ужасное нечестие”»***. Дальше у г-жи Ветловской дело не двинулось, хотя повод представлялся замечательный, и уж если на то пошло, то в образе Ивана Карамазова следует разбирать черты не Гётева Фауста, этическим вовсе пренебрегающего, а Фауста Клингера, на этическом, или на «болезни совести», как и Иван Карамазов, по замечанию С.Булгакова, сворачивающем себе шею. Однако есть и ещё одна любопытная деталь: изобретатель печатного станка Иоганн Фауст Клингера (вспомни, Читатель, пассаж Гюго о роли книгопечатания в истории европейской цивилизации), оказавшись в итоге своих исканий в аду, идёт «ва-банк» – изрыгает, ища себе уравнения с силами ада, страшную хулу на Духа Святаго, «проклинает Вечного»; диавол, как и следовало ожидать, обманывает Фауста, бросает его почерневшую душу «в одинокую бездну», и таким ужасом при этом иполняется ад, что воющие в пылающих болотах грешники «впервые почувствовали сострадание к подобным им и на миг забыли о своих собственных муках»****.

Разница между «озером» апокрифа и «болотом» Клингера невелика, ничтожна – это один и тот же знак, образ, символ, «эмблема» и «аллегория». Но вот насколько эта аллегория действительна для встретившихся в трактире «Столичный город» младших братьев Карамазовых – вопрос. Именно: для чего Достоевский позволяет Ивану показать Алёше, ни в адское пламя, ни в крючья не верующему, это самое пламя и мучающийся в нём «презанимательный разряд грешников», - не себя ли с братом своим провидит он среди этих несчастных, окончательно потерянных для Бога и Любви Его?

И вновь, и в другой и в третий раз обращу я твой лик, Читатель, от Севильского собора к «Собору Парижской Богоматери», к ошибке Ивана с датировкой случившихся во французском романе событий, к этой эмблеме и к этой подсказке. Приступлю издалека – от написанного Достоевским для журнала «Время» «Предисловия к публикации перевода романа В.Гюго “Собор Парижской Богоматери”» (1862 год):

«... Его мысль есть основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия, и этой мысли Виктор Гюго как художник был чуть ли не первым провозвестником. Это мысль христианская и высоконравственная; формула ее – восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков. Эта мысль – оправдание униженных и отринутых парий общества. Конечно, аллегория немыслима в таком художественном произведении, как например “Notre Dame de Paris”. Но кому не придет в голову, что Квазимодо есть олицетворение пригнетенного и презираемого средневекового народа французского, глухого и обезображенного, одаренного только страшной физической силой, но в котором просыпается наконец любовь и жажда справедливости, а вместе с ними и сознание своей правды и еще непочатых, бесконечных сил своих.

Виктор Гюго чуть ли не главный провозвестник этой идеи “восстановления” в литературе нашего века. По крайней мере он первый заявил эту идею с такой художественной силой в искусстве. <...> Проследите все европейские литературы нашего века, и вы увидите во всех следы той же идеи, и, может быть, хоть к концу-то века она воплотится наконец вся, целиком, ясно и могущественно, в каком-нибудь таком великом произведении искусства, что выразит стремления и характеристику своего времени так же полно и вековечно, как, например, “Божественная комедия” выразила свою эпоху средневековых католических верований и идеалов» [Выделение моё. - Л.] (28-29; 20).

Ощущение, по прочтении этого текста, что он писался не за 18 лет до «Великого инквизитора», а одномоментно с ним. Но куда как удивительней, что Достоевский «напророчил» здесь самого себя и свой незавершонный роман «Братья Карамазовы», который выразил «стремления и характеристику своего времени так же полно и вековечно, как, например, “Божественная комедия”», как «Notre Dame de Paris», и выше, и полней, и глубже! Главные герои романов Гюго и Достоевского, Квазимодо и Алёша Карамазов – эти олицетворения «средневекового народа французского» и «сердцевины целого» русской жизни второй половины XIX века столь внешне различны, что... невозможно в одном «деятеле» не узнать другого. Поставь их рядом, Читатель, - и увидишь: один – целомудренный урод, другой – целомудренный красавец, в обоих «просыпается наконец любовь и жажда справедливости, а вместе с ними и сознание своей правды и еще непочатых, бесконечных сил своих»; и тот и другой ищут помочь и спасти, и тот и другой в этой тщете совершают страшные, роковые ошибки, влекущие за собою гибель и смерть; но и тот и другой служат разрешению «формулы восстановления падшего человека» – каждый по-своему...

И имя-то какое – Квазимодо, чудное, «церковное»: «Мне сказали, что он побочный сын какого-то архидьякона, а по природе своей – сам дьявол. У него потешное имя: его зовут не то “Великая пятница”, не то “Вербное воскресенье”, не то “Масленица” <...> Одним словом, название большого праздника»*****.

А теперь, Читатель, вновь обрати свой взор к пылающим озёрам или болотам преисподней, где терпит вечную муку, среди прочих, «один презанимательный разряд грешников», - не видно ли там тех, кто также пылал стремлением «помочь и спасти»? Не различаешь ли ты среди них Иуды апокрифических евангелий, целовавшего Христа в Великую пятницу и предававшего Его якобы по Его же воле и указанию; не видишь ли ты рядом с ним больших и малых антихристов социальных и религиозных бунтов и революций – от хилиастов чешского «братства» и немецкого Мюнстера до анархистов и социалистов, в том числе и «самых страшных из них»; нет ли там «In perator-а» Лжедмитрия I и основателя русского «Фаустбурга», тоже – Первого; и разве не отыщется среди них местечка погорячей для «почтительно возвращающего билет» Ивана Карамазова и для его младшего братца, стоящего, как и Иван, на столь же обрезывающем лезвии решения вопроса о бытии Божием, но и шагнувшем в помысле своём куда как дальше – к подножию современной ему Вавилонской башни?..

Не обречённость ли обоих братьев преисподней показывает Достоевский, ударяя на главное в развёрнутом пред глазами Алёши образе: те «уж и выплыть более не могут», «“тех уже забывает бог” – выражение чрезвычайной глубины и силы»?

И тут ещё одно размышление над фактом из тех, которыми вымощена лукавая дорожка достоевистики – и прежних времён, и нынешней. Силясь истолковать происходящее меж двумя братьями в трактире «Столичный город», и не имея никакой возможности сделать это без передёргивания карты, Комментаторы ПСС Достоевского рискнули в своё время прилгнуть, а их последователи, даже самые что ни на есть православные, молча проглотили ложь и, в свою очередь, суют её жвачкой следующему поколению. Вот этот прелюбопытнейший текст: «В эсхатологических памятниках, опиравшихся на Апокалипсис, дракон, дающий власть зверю, приравнен к дьяволу, а зверь, отверзший “уста свои для хулы на бога”, - к антихристу. Иван, искушающий своего брата-“послушника” гордой богоборческой идеей, как бы исполняет в данном случае роль того и другого» [Выделение моё. - Л.] (478-479; 15).

Думается мне, что этот пример академического шулерства во всей полноте и более чем наглядно демонстрирует верность не раз уже высказывавшегося Ликушиным тезиса: опровержение лжи в ней самой и находится, и отыскивается. Причём, каких-то особых познаний, особо пристрастного взгляда для обнаружения лжи вовсе и не требуется – достаточно взять формулу Апокалипсиса, изложенную Комментаторами ПСС, и поставить против неё измышленное ими прочтение сцены «искушения» Иваном Алёши. Именно: дракон-диавол даёт власть антихристу; Иван искушает верного Христу «христоликого» и «святого» Алёшу. Тожество этих утверждений в рамках догматической парадигмы (да и вообще) равно нулю, исполнение же двух «ролей» одним Иваном лишено какого-либо смысла. Здесь либо надо подозревать Достоевского в приверженности к ереси каких-нибудь фантастических гностиков, либо необходимо признать, что Апокалипсис и его образы, идеи, эмблемы, символы, аллегории никак не помощники в истолковании «трактирных» сцен.

«Дружище Ликушин! - воскликнет на этом месте иной знаток. - Ты забыл, что есть парадигма, что несёт в себе этот термин, выведённый из лингвистики в более широкий научный оборот Томасом Куном. Это всего лишь совокупность положений, разделяемых тем или иным научным сообществом, вне зависимости от того, насколько положенное согласуется с реальным. Парадигма субъективна и первична, а научное сообщество будет вечно плестись у неё в хвосте, твердя свои “азы-буки”...»

И он будет прав, этот знаток – и вообще, и в данном конкретном случае: прежняя парадигма, равно как и поддерживающее её научное сообщество изжили себя, но не в силу неких внеших перемен или трансформации изучаемого этой наукой объекта, а в силу того неоспоримого факта, что система воззрений на величайший роман мировой литературы изначально была неверна и держалась на дикой смеси полудопущений-полулжи. Если вернуться к Достоевскому, твёрдо признавая, что архетипически «Братья Карамазовы» восходят к Откровению Иоанна Богослова, то никакого места для «христоликого» Алексея Карамазова в романе не остаётся. В «трактирных» главах перед читателем разворачивается сцена, в которой одержимый диаволом лжепророк (начисто отброшенный Комментаторами ПСС как «лишняя» сущность) открывает вошедшему в мiр антихристу тайну его грядущего делания, научая тому, что уже совершено, и тому, что ещё надлежит исполнить. По факту, Иван открывает и определяет для Алёши род его будущей деятельности, выясняет её. Что же до власти, то всякий, особенно русский самозванец до последнего времени своей жизни убеждён в том, что и символами власти, её эмблемами, и властью как таковой он овладевает сам – чтобы «помочь и спасти».

Вот он, наш красавчик, возлюбленный наш Алёшенька Карамазов – сидит за ухой и чаем в уездном трактиришке, и подходит к нему невесть откуда взявшийся фламандец, мэтр Клоппеноль, и басит:

« - Крест честной! Я никогда в жизни не встречал такого великолепного уродства, святой отец! Ты достоин быть папой не только в Париже, но и в Риме»******.

Но Алёша молчит – он, как и избранный папой шутов ряженый «In perator» Квазимодо – глух. А колокола звонят, и звонят они о том, что «Собору Парижской Богоматери» стоять ещё века и века, как и иным «эмблемам» и «аллегориям», и козочка, стуча копытцем, выкладывает на пороге трактира «Столичный город» странные слова:

«Глава VII. Монах-привидение»...

В этой главке из романа Гюго началось, Читатель, одно происшествие, и происшествие это, представляется мне, гулких эхом отдалось в вечерней тишине скотопригоньевских улочек и садов. Напомню – коротенько: запродавший душу диаволу архидьякон собора Парижской Богоматери Клод Фролло имел несчастье полюбить девочку-«цыганку» Эсмеральду, а та, в свою очередь, влюблена в бравого, но бессердечного и бездушного капитана Феба де Шатопер; у капитана Феба и Эсмеральды – свидание, уже и пробило семь часов, почти как, помнится, в «Преступлении и наказании» Достоевского; капитан Феб замечает по дороге, что его преследует некая «тень», между «тенью» и капитаном происходит разговор, едва не закончившийся дуэлью, однако вместо обмена ударами клинков персонажи расходятся на уговоре: «тень» ссужает капитана золотой монетой, а капитан за то выдаёт «тени» место своего свидания с Эсмеральдой...

Таков зачин. Капитан расстался с «тенью», вошёл в вертеп, «заставил экю поиграть на солнышке», повертев им перед носом отвратительного вида старухи, едва ли не «процентщицы».

« - Комнату святой Марты! - приказал он.

Старуха, величая его монсиньором, схватила экю и запрятала в ящик стола. Это была та самая монета, которую дал Фебу человек в черном плаще. Когда старуха отвернулась, всклокоченный и оборванный мальчишка, копавшийся в золе, ловко подобрался к ящику, вытащил из него экю, а на его место положил сухой лист»*******.

В следующей главке «тень» материализуется в архидьякона Клода Фролло, который, по уговору с капитаном, вуайерствует, притаившись в каморке по соседству. Девушка признаётся капитану в любви, а тот решает попользоваться её наивностью и юной красотой – с одной только «любовью» и безо всяких пустяков вроде венчания. Мгновенье – и красавица полураздета, и на обнажонной её груди капитан видит странный предмет – ладонку-амулет, но в самый «горячий» момент девушка вдруг видит «бледное, зеленоватое, искаженное лицо, с адской мукой во взоре, а близ этого лица – руку, занесшую кинжал <...> кинжал опустился над Фебом и снова взвился, дымясь»********.

Эсмеральда теряет сознание, а когда приходит в себя, вокруг неё солдаты ночного дозора, и она слышит, «как вокруг нее говорили:

- Колдунья заколола кинжалом капитана»*********.

Эсмеральду безвинно обвиняют в убийстве (хотя капитан Феб остался жив) и в колдовстве. Её допрашивают, пытают, в том числе и «испанским сапогом», и она, не выдержав пытки, «во всём» сознаётся. «Всё» это формулуется прокурором так: «с помощью дьявола и оборотня, именуемого в просторечии “монах-привидение”, в ночь на двадцать девятое прошлого марта месяца вы предательски умертвили некоего капитана по имени Феб де Шатопер» [Выделение моё. - Л.]**********. Признание равносильно смертному приговору, но впереди ещё суд, с прокурором, с адвокатом, со свидетелями, с пропавшей уликой – с тем самым золотым экю, «превратившимся» в сухой лист (помнишь, Читатель, дупло в дереве, где Смердяков якобы прятал украденные деньги, - забавно, не правда ль?). Важная свидетельница – старуха, держащая притон, где случилось «убийство», показывает на суде, что видела «чорного человека», и что человек этот – «монах-привидение», что «глаза у него, как уголья», и что потом это «вроде как привидение в одежде священника» выпрыгнуло в окно и уплыло по реке. Но привидение и есть привидение, оно – дьявольской породы, даже если и вырядилось в монашескую рясу, его никто не собирается искать, а переодетого «привидением» архидьякона никто ни в чём не смеет заподозрить...

Странное нагромождение совершенно случайных совпадений в этих двух великих романах – «Соборе Парижской Богоматери» Гюго и «Братьях Карамазовых» Достоевского, не правда ли, Читатель? Какой-нибудь грубошлёп выскочит здесь с ухмылочкой на просторечии, что, дескать, «Достоевский драл с французов». Нет, Читатель, - Достоевский, воплощая в русской литературе идею «восстановления падшего человека», переосмысливал лучшие и высочайшие образцы европейской и, собственно, мировой на ту эпоху литературы. Достоевский жил устремлением дать эту идею в «окончательном» её торжестве – напомню: «может быть, хоть к концу-то века она воплотится наконец вся, целиком, ясно и могущественно, в каком-нибудь таком великом произведении искусства, что выразит стремления и характеристику своего времени». Но Достоевский – и как величайший из романистов-подёнщиков, и как восставший над миром заговорщик-одиночка, до срока и до времени хранил свою великую тайну, оставляя читателю возможность разобраться в ней самостоятельно, своим умом и сердцем; для того-то и оставлены были тайные ходы в лабиринте романа – эти «ошибки», эти указатели, открывающие пути в огромный мир смыслов и образов, эмблем и обретений...

Таков, Читатель, вышел у нас «Западный придел» этой модели мира. Впереди ещё – Восточный, но до него – неделя.

Подпись: твой верный чичерон Ликушин.

 

* Д.Антонов. «Сын тьмы, сродник погибели»: феномен Лжедмитрия. // Эсхатологический сборник. СПб., 2006. С. 160.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». СПб., 2007. С. 505-506.

**** Ф.-М. Клингер. Жизнь, деяния и гибель Фауста. М.,1913. С. 371.

***** Виктор Гюго. Собор Парижской богоматери. // В.Гюго. Избранные произведения в 2 тт. М.-Л., 1952. Т. I. С. 203.

****** Там же. С. 41.

******* Там же. С. 242.

******** Там же. С. 248.

********* Там же. С. 249.

********** Там же. С. 261.

 


(25 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:August 15th, 2009 12:11 pm (UTC)
(Link)
С Гюго очень красиво получилось, готично и горошисто)))
(+100)
[User Picture]
From:likushin
Date:August 15th, 2009 12:31 pm (UTC)
(Link)
... и подпринцессно, и царь-горохово. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:August 15th, 2009 12:41 pm (UTC)
(Link)
ага, цицеронисто очень)
[User Picture]
From:likushin
Date:August 15th, 2009 12:48 pm (UTC)
(Link)
Да уж: кикер чичерону в мосх.
[User Picture]
From:v_i_n
Date:August 15th, 2009 03:37 pm (UTC)
(Link)
Экие у вас ассоциации интересные! :)

"Собор..." - один из моих любимиых романов, еще один - "Человек, который смеется", и мне постоянно думается, что злостью, мстительностью, завистью Смердяков напоминает мне Балькильфедро.

О нем, пожалуй, тоже можно сказать, что он - нуль, как и свернувшаяся в кольцо змея, готовая к молниеносному броску для смертельного укуса...
[User Picture]
From:likushin
Date:August 15th, 2009 05:29 pm (UTC)
(Link)
Смердяков не кусался - слово даю. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:August 15th, 2009 05:57 pm (UTC)
(Link)
Я, вольно передавая слова Гюго, следовала их смыслу точно: я написала, готовая укусить змея. :)

Олег, вы загоняете меня в капкан! :)
Я очень сочувственно отношусь к Смердякову, с огромной симпатией к вам, "болею" за вас как читатель, но не могу не верить себе... :)
[User Picture]
From:likushin
Date:August 16th, 2009 08:50 am (UTC)
(Link)
Верьте себе крепче - это даст Вам силы разувериться. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:August 16th, 2009 09:59 am (UTC)
(Link)
Вы еще не поняли? :)

Я не цепляюсь за свои ошибки,и очень радуюсь, когда люди, рискнувшие пройти дорогу Жизни своим путем, находят то, ради чего пошли на риск.

Научные изыскания - часть жизни, и вы пошли наперекор стандартам. Это тот случай, о котором Сеченов говорил: "Кто найдет лучшее решение, я первый порадуюсь". :)
[User Picture]
From:likushin
Date:August 16th, 2009 12:45 pm (UTC)
(Link)
Просто не смел надеяться. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:August 16th, 2009 12:50 pm (UTC)
(Link)
Как я должна это понять? :)
[User Picture]
From:likushin
Date:August 16th, 2009 02:43 pm (UTC)
(Link)
Что Вы первая и порадуетесь. Как Сеченов. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:August 16th, 2009 02:59 pm (UTC)
(Link)
Вы хотите, чтобы я была "первее" Ивана Михайловича: как не пыжится один г-н психолог уверить в обратном,лучшего решения, чем Сеченов, не нашли. :)

И не найдут: И.М. очень точно сформулировал свое понимание рефлекса: комар носа не подточит. Его "опровергатели" все время пытаются этот факт игнорировать и навязывают свое понимание, но физиологи в такие игры не играют - нам в русском языке слов хватает. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:August 16th, 2009 05:09 pm (UTC)
(Link)
Не-не-не! Оставайтесь сама собою и в русском языке. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:August 16th, 2009 05:31 pm (UTC)
(Link)
:)
[User Picture]
From:vero_nika_ya
Date:August 15th, 2009 03:47 pm (UTC)
(Link)

Много буковок, но читалось на удивление легко.

А с Гюго?... Как и другие великие художники — Бальзак, Диккенс, Достоевский, Гюго использует подобную сюжетную конструкцию, с тем чтобы нагляднее раскрыть социальные конфликты буржуазного общества (с)

Кстати, Пушкин вот "В период споров и читательского ажиотажа в России вокруг романа «Собор Парижской Богоматери» (изд. март 1831) П. с нетерпением ожидал своей очереди его прочесть (письмо к Е. М. Хитрово от 2-й половины (18—25) мая 1831 — Акад. XIV, 166; подлинник по-французски), а познакомившись с ним и обнаружив «во всем этом вымысле очень много изящества», имел к нему какие-то существенные возражения, которые, однако, не высказал (письмо к ней же от 9 (?) июня 1831 — Акад. XIV, 172; подлинник по-французски). Имя Г. значится в плане статьи «О новейших романах» (1832, предположительно лето — осень — Акад. XII, 204), и, по всей видимости, суждение предполагалось суровым, т. к. в 1-й половине сентября того же года П. писал М. П. Погодину о своем намерении «показать всю отвратительную подлость нынешней французской литературы» и «сказать единожды в слух <...>, что V. Hugo не имеет жизни, т. е. истины».

Как Вам это?


[User Picture]
From:likushin
Date:August 15th, 2009 05:45 pm (UTC)
(Link)
Конечно, социальное из таких авторов невозможно изъять, однако не в этом величие и авторов, и их произведений, вовсе не в этом. Мне так кажется. И Пушкинский интерес к Гюго закономерен: русский читатель той поры буквально дышал европейской литературой и, конечно же, великой французской литературой. Дышал, но и имел своё отношение к ней, часто и резко критическое, и так оно и должно было, верно, быть.

(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:August 15th, 2009 05:52 pm (UTC)

Re: о ходах и намёках

(Link)
Именно: "потому только" и "ударился", и определение какое: "ранний". Однако на всю такого рода откровенность Достоевского исхитрились набросить известный флёр, напрыскать известного сорта елея, накрутить бантиков и рюшечек. Самые отчаянные из "заведующих" решались разве на мягкие возражения против чрезмерного усердия и пафоса "канонизаторщиков": дескать, и такой "русский инок" как Алёша не без слабинки и греха; но и то уводило не к попытке перечесть и осмыслить текст, а к попрёкам в адрес Достоевского, что, мол, "не выдюжил вполне" взятой на себя роли художника.
From:teleshev08
Date:August 15th, 2009 06:25 pm (UTC)

о ходах и намёках

(Link)
Меня в этой фразе насторожил "мрак мирской злобы" - откуда взятся мраку? при такой любви к нему всех и вся! Причем повторил дважды этот "мрак".
[User Picture]
From:likushin
Date:August 16th, 2009 07:55 am (UTC)

Re: о ходах и намёках

(Link)
Если Вы позволите, я об этом мороке раннего помрачения пока воздержусь - до "мальчиков", до "двенадцати апостолов у камушка": там и есть ответ на Ваше недоумение.
From:teleshev08
Date:August 15th, 2009 06:30 pm (UTC)
(Link)
«Здесь либо надо подозревать Достоевского в приверженности к ереси каких-нибудь фантастических гностиков...», - пишите Вы.
А ведь и подозревают, «ведущие» достоевисты подозревают, и давно. Вот альманах № 13 за 1999 год: «...отмечу, что элементы гностических представлений (идея «пнемвматического семени») можно усмотреть, например, и в словах старца Зосимы о том, что «корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. <...> Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и <...> взращенное живет лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным...» (14, 290). Хотя в целом учение Зосимы о том, что «жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того» (14, 262), скорее должно быть охарактеризовано как противоположное гностицизму». Б.Н. Тихомиров. Вот такой разброс в мнении у одного и того же человека. Правда, год спустя он уже укрепляется в мнении, что Достоевского необходимо прочитывать именно как гностика.
В альманахе № 15 тот же автор в статье «Достоевский и гностическая традиция» уже уверенно заявляет: «Но в случае с Христом и истиной гностическая доктрина оказывается единственной максимально отвечающей заданным условиям парадигмой, позволяющей взять Христа и Истину в предельном объеме, не в относительном, а в абсолютном их значении и в то же время соединить их в такой «конфигурации», где Христос будет вне истины и истина вне Христа. Уникальность логически непротиворечивого разрешения антимонии Христа и истины, достигаемого при рассмотрении ее в гностической парадигме, с одной стороны, и бесспорное, имеющее объясняющее значение присутствие принципиальных элементов гностического учения в христоборческой позиции Великого инквизитора и в ряде других текстов писателя — с другой, заставляет со всей серьезностью поставить проблему взаимосвязей, соотношения наследия Достоевского и гностической традиции и предпринять комплексное ее рассмотрение». Б.Н. Тихомиров.
Романное целое нарезается на всевозможные составляющие и уже не понять, как уживаются под одной крышей «Достоевский», христианство, гностицизм, исихазм и прочие и прочие «измы»! Читаю альманахи с огромным наслаждением - складывается впечатление, что в каждой статье речь идет о разных авторах и разных произведениях, или не о романе "Братья Карамазовы", а о сборнике рассказов...
[User Picture]
From:likushin
Date:August 16th, 2009 08:11 am (UTC)
(Link)
Весь этот гностический бред г-на музейного засидельца есть логическое развитие бесконечного тупика, в который забрела "наука о Достоевском": единожды разделив романное целое на мнимые составляющие, разгородив живое загончиками концепций, они и обрекли себя копаться в каменеющих иллюзиях. Не видя того, что автором "Из-жития" Зосимы является таящийся убийца и христоотступник, вызревающий антихрист-террорист, извратитель всего и вся, эти горе-научёные не только до "гностической традиции" у Достоевского допишутся, они и дальше полезут, в самые дебри глупомудрия, псевдомыслия, и рано или поздно расшибут лобешники о стенку окончательного "швейцарского идиотизма", до клиники с "комплексным обедом" из расчленёнки, в которую они превратили гениальное творение Достоевского. Мне ещё многое обо всём этом придётся сказать, и скажу - скоро.
А альманахи эти замечательное чтение - для того, кто понимает. :)
From:command_er
Date:August 16th, 2009 05:31 pm (UTC)
(Link)
С "аллегорией" и горящим озером - очень убедительно! Я перечитывал эту часть романа совсем недавно и слова "выражение чрезвычайной глубины и силы" зацепили - а с какой стати он именно эту аллегорию вспомнил? Мало ли других не менее сильных? Ничего не придумалось, а вот теперь Ваша интерпретация - в самую точку. Именно - как перспектива, реальная или нереальная, аллегорическая, неважно. "Море по колено, на все наплевать! Мы такие!"

Сопоставление с Апокалипсисом дракон/антихрист Иван/Алеша - очень впечатляет. Вы правы, если это сопоставление имеет смысл, то роль Алеши прописана однозначно.
[User Picture]
From:likushin
Date:August 16th, 2009 06:03 pm (UTC)
(Link)
В том-то и дело, что есть вещи, прочитываемые, как ни крути, именно однозначно, определённо, не дающие даже надежды на истолкование в ту или иную "пользу", и не увидеть их можно только умышленно, пытаясь уберечь башню концепции от "мелких разрушений". Это "научное прочтение" апокалипсического образа называется "ложью во спасение", это как раз то, чем и занялся в романе кардинал Великий инквизитор. И вот это-то, чуть не мистическое следование литературному образу и образцу, изумило до ужасновения. Перечитывал этот пассаж десятки раз, искал некий след "борьбы отважных деятелей науки с идеологическим аппаратом атеистического режима", некую "межстрочно укрытую хитрость", но безуспешно: это был сознательный обман и, возможно, самообман.


> Go to Top
LiveJournal.com