likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

ПодМеНа ФОНдом

Всё ещё белое и даже с искоркою белое-снежное лоскутное одеяло вконец изодралось, в домашней берёзовой роще и в ближнем сосновом бору вовсе сошло на нет. Дивлюсь: на открытых солнцу участках снег, настово-оледенелый, лежмя лежит, а в притенённых деревьями закрóмках – не держится; не иначе нечто я в природоведеньи прогулял – двоешник по поведенью. Но вот же – брожу, разглядываю: зелёные, бурые, белёсые мягко подпружиненные мхи, бежево-жухлые стебельки прошлогоднего разнотравья густо перемешаны с подснежно-изумрудной, наросшей исподволь, на внезимье, травой новолетней, какой-то не вполне даже русской, по обычаю средней-то полосы. Если по широте и на закат, – скорей Варшава и Берлин, чем околомосковье.
Чудеса и только.
Но и образ России – блеск и нищета.
***
Так – весенне и почти не по-русски – было с пару дней тому, я ещё клеща снял с собаки – первого по сезону, сонного, еле трепыхающегося, да алчущего. А нынче с утра – снег, густой, с околометельным подвоем, ну чистое новогодье: свечей и чтенье и лафит*! Подать. Извольте-с.
И то – на стыках временных отрезков принято читать, хоть что-нибудь. В достарорежимные времена читали календари, сонники да гадалкину прелесть, позднее – многотиражные открытки, с ними – пространные письма, отчего-то начинавшиеся с упоительства надеждами, но переходившие, сплошь и рядом, на бытовую ересь: то не так, это не этак, тут проблема, там беда, а здесь – матрёшкина радость. Однако в коде письмовредительства авторы все как один возвращались к исходному – желали несбытошного, радовались неслучаемому, городили на зыбучих песках.
И это не измышления пустопорожнего сидельца – опыт, сын ошибок трудных. Сижу вот, высушиваю выловленное в потопе, прочитываю (глаз подлец сам схватывает!), увлекаюсь, забываю забывшее течь, возношусь. Пирамида – письма, ящиками; письма чужие, собранные когда-то, сбережонные, почти все – от мертвецов к мертвецам, мертвецов и чужих и поминаемых. С письмами – книжки. За книжками – собственноручные почеркушки, изношенные, а всё как живые.
Иной раз врозь схваченное чудно спрягается. Строчка из одного письма из начала 90-х прошлого столетия, на сломе эпох и культур: «… конверты по 75 р. Цены на конверты растут как грибы». А вот сведенья из Академического Календаря на 1834 год (Пушкин, должно быть, читывал): цена отправки письма из Санкт-Петербурга в Якутск – 1 рубль за 1 лот (1 лот = 1/32 фунта. – О.Л.), в Париж – 5 рублей 61 копейку за 1 лот, в Мадрид и Лиссабон – 9 рублей 15 копеек за 1 лот.
Замечу на полях, что цены на почтовые отправления в Империи практически не менялись на протяжении XIX века. Культура письма менялась, а цены – стояли как полувкопанные. При окончании ХХ столетия заскакавшие на горестях цены поменяли культуру. Письмо изошло. Частное, «бытовое». Телеграмму пристрелили. Что-то значимое исчезло. Что именно – хорошо бы любителям ужасновений поисследовать. По мне, так случился мощнейший сдвиг, тектонический, цивилизационный как говорят о подобном наукообразные.
Будь в жизни поменьше хлопот, соорудил бы я Библиотеку частного письма, занялся бы собирательством исходящего в nihil, систематизацией, «оцифровкой», опубликованием при свободном доступе. Клад ведь для историков, социологов и проч. Самое нутро народное, самая суть времени, самый бессмертный изо всех бессмертных полков, самый народный из всех народных фронтов. По меньшей мере – вровень с таковыми.
***
Что до меня, так я-то уж успел пописать своё и честь имею быть причисленным к полку мертвецов, живых лишь по случаю. Одно время увлекался писанием самому себе – в «будущее»: писал в свободные и бездельные минуты, часто на под руку попавших бумажках, а после складировал, устроивая себе нечто вроде семенного фонда. Теперь вот – из подмоченного выловил, просушил и по случаю же выбрасываю кусочками на позор. И помню ведь – где и когда и при каких обстоятельствах намарано. Вот это, ниже данное – сочинено в поезде из Берлина в Амстердам, при начале января 2001 года, в пору истового увлечения моего «гуанизмом» (не путать с «гуманизмом»). Замечу – в Москве, при декабрьском отъезде, стоял мороз за 30, и культура отправления была соответствующей погоде, а вот в столице Пруссии было точь-в-точь как теперь у нас. Разве грязи меньше и бардака.
Но и всё ж! Похоже, движемся к Европе от Лиссабона до Чукотки. Цена за лот отправления прежняя.
***
Мистерия Ели, или Новый Дон Гуан
Ель, древняя как первый Сад, прямая, точно голос Бога, снега и сны тому назад вошла в селение, с востока; с ней – ветер, оттепель, слеза. Мычал придурошный пастух, молчали ангелы и дети, очаг исчах, огонь протух, скривился профиль на монете и трижды прокричал петух. Мужчины бросили дела, их жоны принялись за дело: одна безбожно понесла, другая ахнуть не успела как третья – с Лазарем, со зла.
Ель продвигалась по селу, полмира тенью накрывая. Зелёных птиц – крыло к крылу – звездой засвеченная стая шуршала тайной по стволу. Радушный не бежит гостей: из всех домов столы на площадь стащили, не деля частей, – снедь и вино, как можно больше, по слову верному властей. И вот уж сельский краснобай городит речь, и пьют по первой (а дальше – только наливай). Ель движется, щекочет нервы. Владельцу винной лавки край как хочется бежать. Беглец почти бежит! Надежда держит, и он, как истинный мудрец, с ней до конца – и тих и нежен. На нём терновника венец.
Ель нависает над столом, в глуши теней гуляют звёзды, тень солнца – месяц, лань со львом, девица, голая как воздух, красавец – с тирсом напролом. Несётся музыка, легка, но так легка, что неподвижна; вся – искушенье старика: и пышен торт, да скисла вишня. Прозрачна ночь и высока.
И здесь же – день, густой как мёд, – янтарь, живущий чьей-то смертью, безгрешной детскости налёт на посвящонной мёртвым ленте. Всё – в зеркале, что не соврёт. «Ах!» – говорит селенье в лад, увидев дивную картину, и дружно лезет в вертоград, хозяйство бросив и скотину, и каждый новой доле рад.
Уходит зелень в синеву, а синева ныряет в бездну. Ель исчезает наяву, шурша иголкою железной. Овца, осёл и вол – в хлеву.
Один торговец разорённый сидит, рыдая и смеясь, и девочка, почти ребёнок, его целует, не стыдясь крылом укрывшим их потёмок.

Омега в Альфе. Входит Князь.

* "Лафи́т (точнее, Шато Лафит, фр. Chateau «Lafite-Rothschild») французское красное вино бордоского типа из округа Медок, получившее распространение в России в последней трети XIX века как один из основных видов импортного вина" (няня Вика).
Tags: особый путь на минутку запятая
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…