likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Category:

Dorf GoRyuKHINo Reich I

Под занавес жизни сознавший себя «Мессией» композитор А.Скрябин
упорно работает над «Мистерией» – небывалым, фантастическим
произведением для оркестра, света, армии (актёров, танцовщиков и танцовщиц),
и 7000 (sic!) певцов. Представление «Мистерии» должно состояться
в построенном для неё храме на берегу Ганга, с участием
«всего человечества», собравшегося на месте по доброй воле.
Апокалипсический проект Скрябина основан на вере
композитора в дематериализацию и трансформацию Вселенной.

Из Горюхинских хроник
Вот – Белкин и Утопия; по гению ль злодейство?
Перечитываю Суворинский пересказ юбералессовской утопии (см. ниже, в текст «Deutsches РАЙ(х)»): «женщины начали изъявлять желание поступить в военную службу, которая сделалась воспитательницею целой страны, ибо солдаты часть времени занимались службою, а часть – сельскохозяйственными работами (должно быть, из России переняли)».
Утопия есть утопия: Золотой век, по Фрэзеру, помещается либо при начале цивилизации, либо при расчисленном её конце; а ещё – воспроизводится у крайней черты «повторением пройденного», например – «Тысячелетним царством праведных». В какие бы формы ни облекалась «вековечная» мечта, зерно её – общее для всех времён и всех народов, с виньеткой, разумеется, соответствующей исторической эпохе, со всеми «составляющими»: национальность, устройство, формация, «господствующая» религия, конфессия и проч. Словом – базовый миф человечества, в известном, разумеется, смысле.
Начало. При начале, известно учоным историкам (от-библейским), царил в человеках матриархат, отголоском – скачущие галопом по причерноморским степям древнегреческие амазонки-воительницы, за ними, развивающимися полуплащами – мифы о геройском полународе. Нужно ещё «мать-Кибелу» вспомнить: страсть скопческая. Впрочем известно, что скоро истукана отставили на дальнюю полку, а там и вовсе сунули в пыльный чулан. Однако к XVIII веку чулан перелицевали в салон – бонтонный-великосветский-окололитературный, а дальше «сама пошла»: явились феминистки-суфражистки, начало движения отслеживается с конца XVIII столетия, с революцьонной Франции (София де Кондорсе, Олимпия де Гуж) и набрякших Соединённых Штатов (Абигейл Смит Адамс); те ещё воительницы, под лозунгом «Женщины и мужчины созданы равными». Старик Сатурн захлопал из Аида в ладошки, грянул «бал гувернанток» (см.: «Бесы» Ф.Достоевского), попёрли: коллонтаевщина и голосования по поводу и без; лес рук и руки лесом. Что до Германии, так в веке XIX-м грянул боевой друг Бакунина (см. «революция» в Дрездене 1849-го) и ярый антисемит Рихард Вагнер с мега-оперой «Кольцо нибелунга», непредставимой без летающих с мечами наголо чуть приодетых валькирий как сюжетно важных элементов утопического мифостроительства. Замечу – либретто Вагнер сам сочинил, на базе «базового мифа» древних германцев.
Но вот Пушкин-то тут при чём и каким боком? Пушкин-то, Пушкин?!
***
Прочитываю – два отрывка из «Истории села Горюхина»;
первый: «NB. Баба здоровенная, сие выражение встречается часто в примечаниях старосты к Ревижским сказкам. Мужчины добронравны, трудолюбивы (особенно на своей пашне), храбры, воинственны: многие из них ходят одни на медведя и славятся в околотке кулачными бойцами; все вообще склонны к чувственному наслаждению пиянства. Женщины сверх домашних работ разделяют с мужчинами большую часть их трудов; и не уступят им в отважности, редкая из них боится старосты. Они составляют мощную общественную стражу, неусыпно бодрствующую на барском дворе, и называются копейщицами (от словенского слова копье). Главная обязанность копейщиц как можно чаще бить камнем в чугунную доску и тем устрашать злоумышление. Они столь целомудрены, как и прекрасны; на покушения дерзновенного отвечают сурово и выразительно»;
второй: «Мужчины женивались обыкновенно на тринадцатом году на девицах двадцатилетних. Жены били своих мужей в течение четырех или пяти лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и таким образом оба пола имели свое время власти, и равновесие было соблюдено».
Имею, от самого Пушкина, формулой: «равновесие было соблюдено». Отставив в сторонку очевидную иронию автора – Ивана Белкина, перевожу «равновесие» горюхинского наречия на великорусский, получаю «равноправие». Старик Сатурн торжествует.
Можно и нужно, разумеется, вспомнить о полулегендарных разбойных атаманшах Разинского и Пугачёвского бунтов, о геройских бабах-партизанках 1812-го, наконец – об амазонках как «омужанках», по версии искателя русских корней во всём «немецком» Василия Тредиаковского, однако это лишь проблески зги, искорок, открывающих дорогу к вольноскаканью всё тех же амазонок и каменносиденью брутальных «кибел».
Это не нафижмленные, на китовом усе перевёрнутые и перетянутые безвоздушными корсетами «фужеры» Просвещонных дворцов, не лукавые Солохи, водящие шашни с чортом без вышиванки, не тростинки хрупко-сентиментального «беднолизья», не нимфы в кисее квази-греческих, глубоко декольтированных «туник» a la sauvage («голая»; «мадам, ступайте оденьтесь!»), и даже не турнюрно-подпопленные позднейшие Пушкина современницы реакционера Достоевского и революционерки Веры Павловны (см.: Чернышевский, «Что делать?»). Это исток. Это «Баба Здоровенная», кулачнобойца. Наконец – копейщица, боевая единица «мощной общественной стражи»!
Фаланга, легион статýй с вёслами.
Сколько я ни искал, но такой или хоть в некотором подобии стражи, да ещё и столь «целомудренной», нигде в исторических справочниках «баснословных» времён русской деревни отыскать мне не удалось. Что тогда это как не «Золотой век», его важнейшая и главенствующая в нём особа и, применительно к художественно-«историческому» тексту Ивана Белкина, черта. До-Домостоительская. Поданная с приправой иронии, однако вполне себе здоровая, торжествующая, без сатирной, на потеху, гнильцы.
И, пожалуй, главное в этом моменте: черта эта, характеризующая Горюхинскую «страну», ничем, по сути не отличается от германской утопии 1891 года: «женщины начали изъявлять желание поступить в военную службу, которая сделалась воспитательницею целой страны».
(Нотабень копеешная: немцы только «начали» в 1891-м, а у нас, по Пушкину, это уже «было» в «баснословные времена»; «должно быть, из России переняли», как подметил по сопряжонному поводу г-н Суворин. Не только «в области балета», н-да-с... Другой пятачок: Фёдор Достоевский, сколько помню, немало слов в исторической «Речи о Пушкине» выписал о «роли и месте» образа русской женщины, представленной великим нашим поэтом вниманию соотечественников; так вот, в моём представлении берущемуся за дело раскрытия такой «темы» следует крепко держать на уме, что у Пушкина припасены дамы пожелезней Татьяны Дмитриевны Лариной, а и удар у них, верно, был хорошо, не чета княгине N, поставлен.)
Всерьёз. Выбранное из двух розных текстов и из двух розных эпох и народов, выставленное здесь есть общее для базового мифа русских и немцев XVIII и XIX, по крайней мере, столетий.
И ещё. Важным представляется, что Пушкин показывает сокровенное «бытие» этого мифа в живой русской жизни, припрятывая это бытие за бычьим пузырём и слюдяным оконцем мистифицирующей профана Белкинской наивности, натуральной в сознании приземлившегося в своём поместье дворянина, вдруг, совершенно неожиданно для себя прозревшего, увидевшего особую и, верно, великую «страну», и принявшегося писать её «историю», равно обращонную как в «золотое» прошедшее, так и в «золотое» будущее. Ибо для чего вообще человек составляет свои «истории», - да для лучшего устроения себя и присных в мире сем, не теперь так завтра. «Чтобы на нас ссылаться могли», как мечтал Пушкин. Ибо, опять же, - утро непреходяще, оно всегда при нас.
***
А теперь, в навершие – к «сопряжонному». К той точке, где, совершенно как бы неожиданным образом сошлись (на моём искании) немец-утопист, Суворин-реалист и Пушкин с «историком» Белкиным (и не только они).
Цитата: «женщины начали изъявлять желание поступить в военную службу, которая сделалась воспитательницею целой страны, ибо солдаты часть времени занимались службою, а часть – сельскохозяйственными работами (должно быть, из России переняли)».
Речь, конечно же, о военных поселениях, которыми Александр I «осчастливил» третью часть армии-победительницы, и которые по наследству перешли к Николаю Павловичу. Ранее (при начале серии очерков о «Белкинском» цикле и круге) я довольно дробно излагал представления прошлых и нынешних учоных историков о возникновении идеи военнопоселенной счастьефикации в голове Александра I и в русской жизни.
Конспектом напомню прежде пальцеграфированное: записные, т.е. «исторические» историки твердят, что будто бы не то в 1809-м, не то в 1810-м году Императору попалась на глаза не то статейка, не то брошюрка мсье Сервана де Жербе (1741-1808 гг.), генерала, военного министра несчастного короля Людовика XVI, после генеральствовавшего при Директории и у Бонапарта. Будто бы впечатлившийся прочтённым, Александр I велел: поселения «будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова». На дело поставлен был Аракчеев. Двенадцатый год развёртывание дела отодвинул, однако по возвращении из Европы Александр велел начать сызнова, издал Манифест. Историки продолжают и развивают тему: «Александр I дважды виделся с Р.Оуэном (во время Венского конгресса и во Франкфурте), а Великий Князь Николай Павлович, посетив в 1816 г. Нью-Ланарк, предлагал даже Оуэну переселиться в Россию с необходимым количеством рабочих». Оно и понятно: если уж взялся за утопизм, тащи и утопического социалиста «на чудный брег». Рядом с именем Оуэна, и непременно рядом, в пантеоне предтеч социалистической утопии, по крайней мере в сознании выучившего портретный ряд героев, возникает имя другого башнестроителя, автора термина «феминизм», Шарля Фурье (1772-1837 гг.). Чтоб «равновесие было соблюдено».
Нашествие утопистов на Россию (включая двух Российских Императоров), иначе – как? Имперский социализм, в котором суждено было утонуть Русской Атлантиде?..
Однако не здесь зерно.
Приоткрою: несколько лет сряду, с того недоброго часа, как взбрело мне на ум заняться «Белкинской» темой, я всё недоумевал: отчего академическая история столь ленива и нелюбопытна, что довольствуется в изложении одиозной проблемы русского XIX века столь же одиозной фигурой «всевиноватого» Аракчеева и на белую нитку пришитого к делу француза-ренегата, паркетного генералишки; отчего не видят столпа этой утопии и «ересеначальника», и, главное-то – коллеги, историка, хотя бы и самоучки. Русского князя наконец, и «критика режима». Вопрос упёрся в ту же стенку, что и ранее возникший – о догматизме «русских критиков», об их лени, страхе и бестолковости, вылезших в полный рост на деле о Достоевском и «Братьях Карамазовых».
Подобное к подобному – утешал себя я, прочитывая в новых и новейших историках (чуть иного сравнительно с массознанческой догмой, скажем так, направления): «Павел I в 1770-е гг., в бытность цесаревичем, обдумывал проекты размещения армии на постоянных квартирах, где солдаты жили бы вместе со своими семействами, а их дети со временем заменяли бы отцов в строю. Но за своё недолгое царствование Павел не успел осуществить эти замыслы».
Хорошо да мало! – стучал я кулаком по столу, и выколотил наконец, через едва-едва приоткрытую дверку, два верных свидетельства.
Первое – из журнала «Дилетант» (выпуск от мая 2016 г.), в статье о Павле Петровиче в бытность его Цесаревичем: «Он начитался смолоду многих книг, которые, может быть, ему читать при его характере и не следовало бы. Например, книгу князя Щербатова про путешествие в землю Офир. Офир – это некая полумифическая земля, куда библейский царь Соломон посылал за драгоценностями гонцов, и они присылали ему оттуда золото, драгоценные камни и жемчуг. Так вот, книга Щербатова – это очередная утопия. Земля Офирская – это земля, где все живут прекрасно, там царство истинной справедливости. И, судя по всему, эта книга очень повлияла на Павла. У него завязалась очень обильная переписка с Паниным и Куракиным, двумя его, так сказать, менторами, на эту тему. И Павел хотел путешествовать и все донимал матушку просьбами об этом. Наконец, она ему разрешила, уже после второй его женитьбы. И он хотел посмотреть, как живут люди за границами, действительно ли там такой рай, а здесь такой ад» [Выделил – О.Л.].
Второе – от г-на Б.Башилова, в труде «История русского масонства»: «… между Павлом и Паниным возникает оживлённая переписка по поводу написанного масоном князем Щербатовым сочинения “Путешествие в землю Офирскую”. <…> это первый, составленный в России план организации социалистического, тоталитарного государства. В жизни офирян всё находится под тщательной мелочной опекой государственной власти <…>. Кн.Щербатов с восторгом живописует, что в государстве офирян <…> “всё так рассчитано, что каждому положены правила, как ему жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки, даже содержание скота, дров и освещения положено в цену; даётся посуда из казны по чинам: единым жестяная, другим глиняная, первоклассным серебряная, и определённое число денег на поправку и посему каждый должен жить, как ему предписано”. <…> Интересно, что в “Путешествии в землю Офирскую” мы находим план военных поселений, созданных позже Александром I <…> “Путешествие в землю Офирскую” князя Щербатова это предшественник “Русской правды” декабриста Пестеля. Строй тоталитарного государства, который намечается в этих сочинениях, удивительно напоминает социалистическое государство, созданное в наши дни большевиками. <…> Александр I не мог не быть знакомым с “Путешествием в землю Офирскую” и наверняка читал её. Творцом идеи военных поселений, оставивших по себе такую недобрую память, был <…> масон князь Щербатов» [Выделил – О.Л.].
Теперь уже верно – полнота Утопии. Природный русак князь Щербатов вытесняет с поля фигурку француза-ренегата. Наконец кто-то ещё дорылся. Но Пушкин-то с Белкиным тут – как и каким боком?
***
Что Пушкин мог читать и наверное читал утопический роман Щербатова следует, на мой взгляд, уже из того факта, что родным внуком князя-утописта был гусар-философ-утопист П.Чаадаев, который уж верно сам не мог упустить вниманием капитальный и «секретный» труд своего деда, а там и поделиться впечатлениями с Пушкиным. Идея-то яркая, идея – во счастии на сносях!.. Но могли быть и другие источники знания, размышлял я, - ещё более древние, чем князь Щербатов из славной эпохи «Тартюфа в юбке и короне». Отчего нет? Действительно, не гений же злодейства язва и мечтатель господин действительный тайный советник, Рюрикович и филозофической гвардии капитан? Не сам же выдумал – вычитал наверняка.
Так примерно рассуждал я дурак, ободнявший к тому времени в том, что верхняя вода не всегда подлинная, что колодцы строят крепко поплевав на руки, и без этих-то плевков ни один колодец воды тебе не даст. И я – рыл.
А вот теперь – сама гипотеза, утверждающая, как мне представляется, отличное от принятого в известной (научной) среде представление о том, что есть такое «История села Горюхина», и что Пушкин намеревался дать в ней русскому читателю.
А также – боковым зрением – исходник идеи, вероятно вдохновившей и Михаила Щербатова, и позднейшего Сервана де Жербе, и Государей Императоров – отцеубийцу Александра и мятежебойцу Николая Павловичей, независимо друг от друга, на столь компрометирующий всех их «большевизм».
***
Прочитываю Комментарии Б.Томашевского (тридцать три земных поклона его памяти и великим трудам) к одной – и проходной и прелюбопытнейшей – фразе из «Истории села Горюхина»: «Некоторый подобный мне историк Гиббон, автор Истории упадка и разрушения Римской империи».
Комментарий есть комментарий. Он – «вещь в себе»; что такое Гиббон, ради какой нужды Пушкину – Гиббон, об этом ни полсловечка, это – для искателей другого устройства, другого направления, третьего жанра. Однако же имею – имя и заголовок. Книга – преувесистый талмуд – на полке, как заранее припасённая. Как и где куплена, или кем и когда подарена – хоть убейте, не вспомню.
Фраза, от покойного Ивана Белкина – целиком: «Ныне, как некоторый мне подобный историк, коего имени я не запомню, оконча свой трудный подвиг, кладу перо и с грустию иду в мой сад размышлять о том, что мною совершено. Кажется и мне, что, написав Историю Горюхина, я уже не нужен миру, что долг мой исполнен и что пора мне опочить!»
«Завещание» покойного Ивана Петровича? Оно и есть. И в нём – главное, а в главном – указание на источник его исторического и утопического (sic!) творчества, на знаменитую «Историю упадка и крушения Римской империи» англичанина, то католика, то протестанта Эдварда Гиббона, всею Европой признанного «первым современным историком Древнего Рима». Мерка-то какова! А рядом – Иван Белкин. Как «первый современный историк Древнего Горюхина». Современность эта, правду сказать, для Пушкина слегка анахронична, потому первый том Гиббоновой «Истории» вышел из печати в 1776 году, но это вполне укладывается в прокрустово ложе всего Белкинского «анахронизма» и «историзма».
И теперь следующий виток запутанного клубка: что общего у Гиббоновой «Истории», Утопии вообще и утопии (в частности) князя Щербатова, у самого Пушкина и у «покойного» историка Ивана Белкина, а также у моего искания генезиса военных поселений? Или так – что именно воспроизводится у крайней черты «повторением пройденного».
Открываю труд мистера Гиббона, знаменитейшего и прескандальнейшего автора своего времени (Католический Рим страшно был возмущён указанием на Христианство как причину падения Рима), главу из первого тома, с названием: «Триумф императора Проба. 281 г.», и в ней прочитывается: «… Военная дисциплина, господствовавшая в лагерях Проба, была менее жестока, чем при Аврелиане, но она была так же сурова и взыскательна. Последний из этих двух императоров наказывал дурное поведение солдат с немилосердной стростью, а первый из них старался предотвратить такое поведение, употребляя легионы на постоянные и полезные работы. Когда Проб командовал в Египте, он соорудил немало больших зданий для украшения и для пользы этой богатой страны. Для плавания по Нилу <…> было сделано немало улучшений; храмы, мосты, портики и дворцы были построены руками солдат, которые исполняли обязанности то архитекторов, то инженеров, то земледельцев. Рассказывают, будто Ганнибал, желая предохранить свои войска от пагубных последствий праздности, заставлял их заводить большие плантации оливковых деревьев вдоль берегов Африки. Руководствуясь тем же самым принципом, Проб занимал свои войска разведением виноградников на холмистых местностях Галлии и Паннонии, и нам рассказывают о двух значительных пространствах земли, которые были возделаны солдатами и засажены деревьями. Одно из этих мест, известное под именем горы Альмо, находилось возле Сирмия – местности, которая была родиной Проба, к которой он всегда сохранял особенную любовь и признательность которой он постарался приобрести тем, что превратил значительное пространство нездоровой болотистой почвы в пахотную землю. Армия, так хорошо употреблявшая своё свободное время, составляла едва ли не самую полезную и самую лучшую часть римских подданных…»*
Мог ли Пушкин, читавший Гиббонову «Историю» и спрятавший её  в «завещание» покойного Белкина (чтоб только кончики ушей выторчивали – для ближних да узенького кружка начитанных), мог ли не заметить, пропустить, обойти вниманием затею (и «триумф») императора Проба? Вряд ли. Однако один шанс на тысячу как бы есть. Один! Единственный. Но когда в тексте возникает имя Ганнибала – легендарно-родовое имя самого Пушкина, этот виртуальный шанс моментально обращается в ничто, он – nihil.
Одно это имя высвечивает и фигуру Белкина во весь её немалый, хотя мало кем замечаемый рост, а разом – и еле заметные для неискушонного чудные чуланчики, лесенки, прятки, какими исполнен господский дом в усадьбе Горюхино. Есть крепкое подозрение, что дом этот – под красной крышкой. Под той самой. И под нею до поры до времени сокрыт финал, финал триумфа, один на двоих – древнеримского императора Проба и…

На этом эпизоде я прерву танец пальцеатуры: антракт. Я – «бьюсь и ржу»: по гению – злодейство. Меня давно и не на шутку забавляет (слава Богу, местами) и «академическая» наука, в гуманитарной её части, и новая с новейшей, представители которой хотя и гневаются и опровергают «академиков», часто – по делу, однако почти всегда везут половину машины кирпича на половину дороги, сгружают воз на глазах год от году всё более скудеющей публики, и, дескать, на этом всё, миссия исполнена. Всё! Ссылайтесь теперь на нас, торите тропу к нашим нерукотвореньям.
Я, разумеется, снимаю пред ними шляпу, но не целиком – половинкой. Второй половинкой я сниму её пред князем Щербатовым, потому уверен – именно эту фигуру Пушкин взял «катафатическим» образцом для сотворения чуда превращения не Бог весть какого офицерика в первые историки великой и загадочной страны.**
Равно я уверен и в том, что в эпоху всеобщего увлечения первого сословия (как minimum начиная с эпохи зрелого классицизма***) Древним Римом, историей его подъёма и упадка, его подвигами и свершениями, его героями и злодействами, очень и очень многие (а не один князь Щербатов) были известны и о Ганнибале, и об императоре Пробе, а с тем и о порядках, заведённых этими властителями в своих армиях. Было бы странно, наверное, предполагать, что уроки древней истории тотально были прогуляны приготовлявшимися на «Греческий проект» внуками Екатерины II – Александром, Константином и Николаем Павловичами.
Я кое в чём и ещё большем уверен, ну да пока отмолчусь.
Впрочем, это не значит, что настал «конец повестям И.П. Белкина» или раскрытию «глубин авторского замысла» Пушкина относительно сего «мелкотравчатого литератора-любителя», занявшегося «сочинением сельской хроники», как научают хрестоматийные мудрецы, чтоб им пусто было.
Нет – только начало, а значит спешить некуда: утро всегда при входящем.
Таков закон «Мистерии Начала». У «мистерий конца» начала не бывает.

* Э.Гиббон. История упадка и крушения Римской империи. М., 2002. С. 36.
** Справка: «В обработке летописи Щербатов, несмотря на массу промахов, в которых его упрекали, сделал шаг вперёд сравнительно с Татищевым в двух отношениях. Во-первых, ввёл в учёное пользование новые и очень важные списки, как синодальный список Новгородской летописи (XIII и XIV вв.), Воскресенский свод и др. Во-вторых, он первый правильно обращался с летописями, не сливая показания разных списков в сводный текст и различая свой текст от текста источников, на которые он делал точные ссылки. Как и другие русские историки XVIII века, Щербатов ещё не различает вполне источника от его учёной обработки и потому предпочитает, например, Синопсис – летописи. Не по силам ещё Щербатова выбор данных; послушно следуя за источниками, он загромождает свой труд мелочами. Много добра русской истории Щербатов принёс обработкой и изданием актов. Благодаря его истории наука овладела первостепенной важности источниками, как духовными, договорными грамотами князей, памятниками дипломатических сношений и статейными списками посольств; произошла, так сказать, эмансипация истории от летописей, и указана была возможность изучения более позднего периода истории, где показания летописи оскудевают или совсем прекращаются. Наконец, Миллер и Щербатов издали, а частью приготовили к изданию много архивного материала, особенно времён Петра Великого. Полученный из летописей и актов материал Щербатов связывает прагматически, но его прагматизм особого рода – рационалистический или рационалистически-индивидуалистический: творцом истории является личность. Ход событий объясняется воздействием героя на волю массы или отдельного лица, причём герой руководствуется своекорыстными побуждениями своей натуры, одинаковыми для всех людей в разные эпохи, а масса подчиняется ему по глупости или по суеверию и т. п.»
Мой комментарий, на полях справки: последнее, именно отношение героя к массе и массы к герою, целиком и полностью воспроизвёл К.П. Победоносцев в оценке современной ему европейской демократии, в первую очередь – французской. Остаётся вопрос, именно: Победоносцев, спустя сотню лет по Щербатову, сам выбрел к такого рода оценкам, или воспроизвёл их с перелицовкой мундира Екатерининской эпохи. Есть, правда, ещё одно вероятие: Щербатовское объяснение «хода событий» действительно для всех времён и народов, оно «базовое» и неизменное. Впрочем, это мой нутряной вопрос.
*** Справка: «Главным теоретическим трудом, в котором излагаются принципы классицистической эстетики, является книга Никола Буало «Поэтическое искусство». Цель искусства классицисты видели в познании истины, выступающей как идеал прекрасного. Театр XVIII века в России, как и во всей Европе – это доминирование классицизма».
Tags: особый путь
Subscribe

  • «БоГи, БоГи мОИ…»

    Любопытное от мне лично не известной Елены Шуваловой, из её исканий о Пушкине (см. на: proza.ru/avtor/lenkashuv). Открыл г-н…

  • пУСТ'о'Та(м)

    Одно время, и довольно долго, я истово исповедовал «религию Царского Села»: каждую осень, а то и в разгар весны отправлялся на…

  • РаЙаД

    … Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

  • «БоГи, БоГи мОИ…»

    Любопытное от мне лично не известной Елены Шуваловой, из её исканий о Пушкине (см. на: proza.ru/avtor/lenkashuv). Открыл г-н…

  • пУСТ'о'Та(м)

    Одно время, и довольно долго, я истово исповедовал «религию Царского Села»: каждую осень, а то и в разгар весны отправлялся на…

  • РаЙаД

    … Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и…