likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УРНА сат УРНА

Это словосочетание можно напевать, вышагивая отмеренное по присыпанной снегом лесной дороге, печатая никчемные следы на поле абсолютного бесследья. В нём – ритм. Или – Рим, с западающей в вечность клавишей глухого «т». Как-то давно один бывалый барабанщик и душевно умный человек поучал при мне молодого музыканта: «Хорошую песню от плохой отличить просто: под хорошую можно маршировать, под плохую – нет». Для человека, повелевающего ритмом, законная сентенция, однако, думается мне, владельцы других инструментов могут отказать ему в согласности: чуть не всякий художник сам себе бог. Я – нет. Я знаю – всё в этом мире подчинено ритму, всё, собственно, и есть Ритм. Как дыхание: дышишь (вдох, выдох) – живёшь, не дышишь – пребываешь в Раю (предположительно), или – сдох. Просто – сдох как дохнýть в другой раз собаке не случилось. Заветная клавиша запала. С этого «момента» ты сам себе Рим, сам и повторение.
Дважды ударенная клавиша «у»: гулко.
***
«… Старик, Сатурн, один из древнейших римских богов, отождествляемый с Кроносом, пожравшим, как известно, многих своих детей, тоже – богов. Имя Сатурна традиционно связывается с корнем sat, что обозначает "сеять"; столь прямолинейно выведенная этимология позволяла считать Сатурна богом посевов, семян и, соответственно, урожая; мотив закапывания семян в землю (их "умирания") допускал причисление Сатурна к разряду хтонических божеств, властителей мира мёртвых. Впрочем, современными исследователями обе приведённые версии если не отрицаются с порога, то ставятся под сомнение ещё в прихожей. Однако, обнаружившаяся ещё в начале третьего века до нашей эры тенденция соотносить Сатурна с пожирающим своих детей Кроносом дала повод интерпретировать Сатурна-Кроноса как символ всепожирающего времени, и уже через этот символ вернуться к образу семян, совершающих непрестанный кругооборот растительной жизни в природе. Уместно напомнить тематически сходное изречение Иисуса Христа, сохранённое Евангелием от Иоанна (глава XII, стих 24), вынесенное, в свою очередь, великим русским писателем Фёдором Михайловичем Достоевским в эпиграф его последнего романа "Братья Карамазовы".
С другой стороны, каковы бы ни были и как бы не менялись наши представления о первоначальных функциях Сатурна-Кроноса, ни одной из существующих научных школ не подвергается сомнению тот факт, что это божество почиталось древними римлянами в качестве установителя и покровителя так называемого "Золотого Века". Более того, мифологически Сатурн был "низведён" с небес на землю и представлен в качестве легендарного царя области Лациум, куда он бежал, будучи свергнут и преследуем младшим своим сыном Юпитером, очевидно, мстившим за пожранных отцом братьев и, вероятно, сестёр. В Лации Сатурн был радушно принят правителем этой древней земли двуликим Янусом, научил латинян земледелию, виноградарству, садоводству и, вообще, всему тому, что мы и по сей день называем "цивилизованным образом жизни". Великие заслуги Сатурна были признаны и благодарными латинянами, и благодарно-неблагодарным правителем Янусом, который, в свою очередь, сделал Сатурна своим alter ego, то есть разделил с ним власть, а страна получила название "земли Сатурна". Сколь долго продолжалась эта счастливая жизнь, не известно, но в честь Сатурна римляне учредили ежегодно проводившийся праздник сатурналий.
Этот самый необычный праздник в народной культуре Древнего Рима пережил времена царей, республиканское правление, принципат, расцвет Империи и её падение и, воспринятый вчерашними "варварами", был возрождён, уже в эпоху Средневековья, превратившись в так называемый "Праздник дураков".
Главной отличительной чертой праздника сатурналий было то, что на время его проведения "хозяева жизни" – патриции и всадники как бы меняли своё социальное и имущественное положение на низшее, обращались в плебс, который, в свою очередь, хоть и на короткое время, но становился "владыкой мира", играл роли и исполнял обязанности своих господ. Действие прообраза будущего европейского карнавала начиналось 17 декабря и растягивалось на пять-семь дней. Никто и ничто не могло в эту неделю всеобщего безумия помешать простому легионеру, например, ветерану Пунических войн "превратиться" в назначенного Сенатом легата, а какому-нибудь дуралею-пастуху сделаться магнатом-рабовладельцем.
Такое странное, даже, может быть, извращонное воплощение находили в живой жизни представления древних римлян о дарованном им когда-то Сатурном "Золотом Веке": не иллюзии всеобщего, одномоментного для всех равенства и благоденствия жаждали они, а всего лишь "торжества справедливости", выражавшегося в превращении первых в последние, а последних в первые, счастливых в несчастные, а несчастных в счастливые...
На семь дней и ночей.
И всё-таки, как бы там ни было, центром праздничного действа являлись торжества по случаю "коронации" шутейного царя сатурналий, позже – императора или "самого" божества. В этом пункте всеобщий восторг и ликование буквально сотрясали римские город и мир: Ave, Caesar, Imperātor, moritūri te salūtant!
Наверняка покажется странным, а спустя минуту-другую и вовсе – чудовищным, но на разбушевавшемся празднике жизни этот отчаянный возглас обречонных смерти гладиаторов мог произнести заплетающимся от выпитого языком и ответить на него небрежным кивком головы один и тот же человек: на роль "шутовского царя" сатурналий зачастую избирался приговорённый к казни преступник. Когда истекало время всеобщего веселья, этого, вряд ли что чувствующего и сознающего от выпитого "румянорожего силена", "бога", "царя" и "императора" глумливые жертвователи с чистой совестью тащили на "голгофу". Римляне, как известно, в качестве орудия казни предпочитали использовать крест. Распятие, долгая и мучительная смерть на кресте – вот венец, вот истинный символ "Золотого Века"...»
***
К чему столь ветхая справка должна быть приложена – в недолгое время, Бог даст, объяснится. А вы пока посмотрите: вот он, этот несчастный счастливец – висит, он не пригвождён, он подвешен, жестоковыйный Рим оставил сему толику ритма как биения сердца, прерывистую дробь серебряных молоточков пульса, навылет пробивающих вискѝ. Он уже не Imperātor и тем самым не бог, поскольку великий праздник всеобщего притворства незаметно подобрался к своему хвосту и успел заглотить его трепещущий в объедках вожделения кончик. Но он ещё и не человек, потому разве может быть человеком этот бессмысленный, смердящий кусок мяса, весь в собственной блевотине и испражнениях, вывешенный на глумление и позор? Впрочем, сдаётся мне, случись здесь, в этом самом месте, среди вас, какой-нибудь из великих художников, именем, положим, Леонардо, Микельанджело или Рубенс, или кто-нибудь ещё из подобных, много возлюбивших мясистую плоть, дикую от зверского игру напряжонных усилием мышц, то не упустил бы столь редкой удачи – схватил бы чорные угли и белёную бумагу, ловя на острый глаз в считанные минуты воспроизвёл бы восхитительную натуру, во славу собственного божества и на изумление присной и завечной публики…
Нет, здесь не место для Пьеты: жанр вынес из себя, на раз, всю менее чем вероятную очередь из плакальщиц, искателей внезапного чуда, верных свидетелей «исторического события» и наивных учеников с обломанными в отчаянье стилосами и до кровоточащего мяса обломанными ногтями. Этих нет. А и вас, здесь мною собранных, тоже – нет, потому у вас, назойливо выученных «сострадать», нет ни толики сил, ни грана возможностей вознестись на этакую высоту – на крест «шутейного царя», в бессмыслицу мяса, боли и позора. Вы там – там! – подсказывает мне невидимо подошедший автор «Охотников на снегу» Питер Брейгель, который Старший, – там! туда погляди с нашего возвышения, погляди вниз, в долину меж семи холмов, где живо суетятся мелкие и мельчайшие тёмные фигурки; это воротившиеся к своему природному состоянию и достоинству «хозяева жизни» – патриции и всадники – гонят заигравшуюся чернь прочь от своих разграбленных буфетов и опустошонных кладовых, из обнесённых кабинетов и обгаженных спален. Слышите – прочь! Так поспешите ж, потому этот, что всё ещё висит здесь, на кресте, в невыразимой тоске смертного одиночества, он – я точно вижу! – вдруг, на мгновенье прозрел и увидел и изловил на изпредельно заострившийся глаз всю эту вашу возню, суету утаскивания-умыкания последних объедков и битых безделушек, увёртывания от ударов и укоров с угрозами, изловил и вспомнил нечто важное и упущенное во время недолгого «царствования» своего. Что же?!
Он вспомнил вдруг, что мог бы в любой момент, успевши насладиться и насытиться всеобщим поклонением и подвластностью его «императорской» прихоти, – мог бы! – повелеть всем вам убить самих себя, разом – всем и всех. О! вы снова смеётесь, вы отмахиваетесь от нелепицы, презрительно хмыкаете и принимаете независимые позы? Вы думаете, что сей глупец решил таким образом избавить себя от известного ему и вам мучительного и позорного его будущего, с каждою минутой становящегося – к нему и к вам – всё ближе, вот: шажок, ещё шажок, другой и третий, и все – по «Via Dolorosa»?.. Вы полагаете, что дурак не догадывался о том, что, взбреди ему на пьяный ум подобная блажь и решись он озвучить её в вашем присутствии, вы бы в ту же минуту приговорили его, и десяток, другой острых и верных клинков пресекли и никчемную жизнь «всешутейшего», и всеспасительный балаган? Да, вы уже решили: обречонный и испугался неотвратимого, и понатужился хоть сколько-нибудь да продлить себе (и вам!) удовольствие жестокой игры.
Пусть так.
Но а ежели он просто пожалел вас, ежели он не так уж и глуп и пьян каким казался и кажется и будет казаться ещё целый год, до новых, очередных сатурналий? Приставьте лесенку к шаткому орудию казни, взойдите по трём косеньким ступенькам, подымите смердящему веко, гляньте, вонзитесь живым глазом в умертвлённый зрачок…
Он, этот плотяной, почти уже обесцветившийся хрусталь более чем трезв и более чем осмыслен. Он весь – сострадание. Сострадание к вам. Он – та точка, в которой подобное единственно возможно. Единственно, в неподражаемой единичности своей, реально и чудесно. Вопреки перенесённому в коду эпиграфу: «Мы так привыкли притворяться перед другими, что под конец начинаем притворяться перед собой» (Франсуа VI принц де Марсийак дюк де Ларошфуко, человек без образования, мизантроп, персонаж романа «Три мушкетёра» А. Дюма).
Tags: особый путь
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments