likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УтРО неПРЕходЯщЕЕ

4-е. (Продолжение)
Венок, горн и книга – символы Клио,
Музы Истории;
Смятые или отброшенные ноты означают
недостижимость Гармонии
(см. картинки Вермеера
«Мастерская художника» и «Прерванный урок музыки»)
Науку могут творить лишь те, кто охвачен
стремлением к истине и пониманию…
А.Эйнштейн. Наука и религия (статья).

Продолжу. Итак, я имею довольно нахальства настаивать на том, что в первой же строчке приведенной части плана «Истории села Горюхина», именно – «Была богатая вольная деревня», дан буквально почтовый адрес места действия и самой «Истории», и, конечно же, «Повестей» г-на Белкина, потому именно из этого места он разъезжает по ближним своим соседям-помещикам (преимущественно), собирая «анекдоты» из их жизней. (Любопытно ведь – человек-«покойник», во всей полноте моцартовского ребячества, младенец в литературе и вдруг – дурно сознающий своё «божество» гений!) собирает в других людях нечто им памятное, дорогое для них, вроде как частички «мёртвых» душ; вот уж миссия, и добра ли она из начала и чем могла бы завершиться и чем завершилась по факту, - большущий, по сей день открытый, как мне дураку представляется, вопрос...)
«История села Горюхина» – это, разумеется, беллетристика, но беллетристика, ряженная ради достижения неких целей в почтенный мундир «истории», содержащая в себе некие исторические факты и намёки на таковые, использующая их в построении чего-то одномоментно иллюзорного, но и назидательного, - в том смысле, конечно же, что «история нас ничему не учит». Иные (общее место) судят так, что «История» должна была стать пародией, - вероятно, на реальность, на «общество», на «режим», - однако, сознавая, что Пушкин таки «чуть» больше «пародиста», уныло прячутся в научно-объективную щелку, отговариваясь «содержанием элементов пародии» в довольно странном и оттого уже загадочном тексте. Впрочем, это долгая «степная» песня, разбор которой излишен в моих убогих-ущербных штудиях. Ограничусь напоминанием о том факте, что политически ангажированный бывший лицеист и «наследник» Пушкина г-н Салтыков (Щедрин-«Щедродаров») вполне законно (в приведённой версии смыслосочетаний) выстроил из «элементов пародии» целый город – Глуповский Град на холме сатиры.
Г-н Салтыков… Вот ты ж!.. Одарил и облагодетельствовал. Н-да-с. Я ведь привожу эту многозначную и тем уже прелюбопытнейшую фигуру не из «лыка в строку» и не из шипения «личной неприязни» к ренегату и инсургенту, но только лишь по той очевидной для меня причине, что имярек был одной из множественных и многоликих частей той «силы, что вечно хочет зла, творит же лишь химеры». Или наоборот, но это уже как кто захочет изогнуться пред зеркалом и в зеркале Истории. Пускай только лишь в зеркале истории литературы-беллетристики.
Итак.
***
1862-й год. Четверть века со дня смерти Пушкина. Империя вспомнила о глубине своей истории, сосредоточилась на торжестве «Тысячелетия». В Новгороде Великом, некогда славном своей «республикою», известно, изведённой злочинным самовластием, устанавливается монумент с фигурами, ныне памятный если не всем, так хотя некоторому числу одарённых просвещением граждан текущей скрозь нас демократии. И всё вроде хорошо и торжественно, и официоз на высоте, и общенациональный и личностный подъём и верноподданнический порыв, всё и чинно и благородно, не без доли приличной моменту экзальтации, да вдруг, – ох уж это «вдруг»! – в одном собрании, пришитом к высочайше утверждённой программе мероприятий, случился не то конфуз, не то скандал. На благотворительном вечере, устроенном ради матерьяльного поддержания «бедствующих литераторов» (была и есть такая профессия), перед гуманно настроенными сострадальцами всему хорошему против всего плохого выступил нарочно приехавший из Санкт-Петербурга доктор исторических наук профессор столичного университета г-н П.В. Павлов. И вот сей доктор истории и педагог, научитель юношей бледных со взором горящим, во всеуслышанье объявляет, что, во-первых, «в продолжение целого тысячелетия Россия была рабовладельческой», во-вторых – «стоит теперь над бездной, в которую мы и повергнемся, если не обратимся к последнему средству спасения, к сближению с народом. Имеющий уши слышать, да слышит».
Имеющие уши, разумеется, услышали – равно в кругу искателей средств спасения, и «где надо». Медлить в «где надо» не стали: в первых числах марта доктор истории подвергся ужасам ареста, освобождён от кафедры и сослан в Ветлугу, а позднее переправлен в Кострому, к истоку правящей династии, а с ней и собственно пост-Смутной Империи, - учить «матчасть».
Бегущие от бездны в теснины народных ущелий, в свою очередь, подняли имя экс-профессора на своё потаённое до времени знамя, наиболее заметные из них – г-да Салтыков (Щедрин) и Иван Тургенев, оба и литераторы далеко не бедствующие, и к «рабовладельческим» родам принадлежащие, в междусобойной переписке аплодировали теперь уж точно забедствовавшему историку. «Имеющий уши, да слышит!» - нашоптывал Иван Сергеич Михаилу Евграфовичу из европейского своего далёка. И Михаил Евграфович, не сминая и не отбрасывая как негодную, но выдерживая поднятую визави ноту, откликался. И оба ведь были более чем известны: исторически, по правде и истине, утверждение о том, что «в продолжение целого тысячелетия Россия была рабовладельческой» есть ложь, в наимягчайшем случае – преглупейшая, но и политически ангажированная гипербола, даже так – гипергипербола, усомниться в уместности каковой стоило хотя бы по месту её обнародования – «вольному городу» Великому Новгороду. Усомниться и по времени на дворе: всего год минул с Манифеста об отмене крепостного права, ой как далеко не тысячелетнего и даже не всеобщего, как и воинская повинность. Но ведь не усомнились. Не усомнились даже при той данности, что задолго до разразившегося скандала близко знавшие оратора-историка верные свидетели утверждали, что профессор-то – кукукнутый, едва не по-поприщенски носит испанскую корону, то есть «психически больной человек» (цитата). Пусть так, - возможно соглашались Иван Сергеич с Михаилом Евграфовичем, - зато нам будет «второй Чадаев»!
«Чадаева», увы им, из доктора истории не случилось, однако в историю он угодил – в историю литературы-беллетристики, обобщённо-размытым образом, персонажем пера Достоевского, в одной из ключевых сцен романа-памфлета «Бесы» (начат в 1870 году), ну, где про «бал гувернанток», со штабс-капитанскими стишатами*, любимыми мною не мене иных Пушкинских, т.е., хочу я сказать – все читали. Должны были читать, по крайней мере. И то: первый русский хоррор-водевиль.
Достоевский был чрезмерно добр и, может быть, излишне оптимистичен (наивен?), полагая, что может своим «пламенным» словом хоть кого-нибудь из «западников» с адептами «социализма» вразумить. Фёдор Тютчев, пророчески определяя исход, рубил решительнее, с плеча, ещё в 1867-ом:
Напрасный труд нет, их не вразумишь, -
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация для них фетúш,
Но недоступна им её идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В её глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
Ну, что может быть пошлее для доктора истории и профессора столичного университета – русского человека, не немца и не поляка и не холопа, чем оголтелое враньё про «тысячелетнее рабство» русского народа? Разве только враки нынешних пошляков-либералов.
Факт.
***
Точно такой же верности факт – г-да Салтыков и Тургенев с «историком» Павловым, заинтересовавшись проблемой «тысячелетнего рабства», могли, полагаю, проконсультироваться у современника своего, Алексея Суворина – публициста, общественного деятеля, книгоиздателя, журналиста и проч. и проч. Из первых рук узнали бы, что (далее цитата из статьи-предисловия к современному изданию «Маленьких писем» А.Суворина, в которых имярек «поджидал» пришествия ХХ века): «Алексей Сергеевич Суворин родился 11/23 сентября 1834 года в селе Коршево Бобровского уезда Воронежской губернии, где жили в основном однодворцы и дворцовые, т.е. государственные, крестьяне. Жители Коршева не знали крепостного права (хотя повсеместно оно “считалось естественным явлением”), и это придавало им известную независимость и жизненную твёрдость, но ничуть не облегчало тяжкого безысходного существования. Уже “в первых годах XVIII в. В Коршеве была церковь во имя великомученика Димитрия” и, как отмечалось в словаре Российской империи, было “село замечательно длиною своих улиц, простирающихся по прямой линии вёрст на шесть”. Рост села был стремителен: если в 1746 году в нём насчитывалось 76 дворов, то спустя столетие, в 1860-х, их было уже 740, где обитало 6204 души. (В 1918-1920 гг. жители Коршева дружно поднялись против советской власти, и восстание это было жестоко подавлено…)»** [Выделение моё. – О.Л.].
Г-н Суворин мог бы рассказать г-дам Салтыкову и Тургеневу, что, хотя сам-то он происходил из семьи однодворца (вот она – некая степень «вольности» по временам Пушкина), однако «однодворцы ничем не отличались от крестьян», и при всей своей «независимости» жили тяжело. Последнее, выделенное – верное свидетельство, взятое из «Автобиографии» Суворина. Но там есть и иное – о действительности и действенности «социальных лифтов» в «тысячелетнем рабовладельчестве», именно: отец Суворина в 1807 году «по набору пошёл в солдаты, вынес солдатскую жизнь с побоями (служил в лейб-гвардии Преображенском, а потом в лейб-гвардии Московском полку), участвовал в Бородинском сражении, где был изранен <…>, произведён в офицеры, был квартирмейстером, казначеем и вышел в отставку с капитанским чином, который давал его детям потомственное дворянство». С чем и возвратился в родное село Коршево, в однодворье своё.
Такое вот «тысячелетнее рабство», но тот ли это адресс, по которому проживает «покойный» Иван Петрович Белкин со своими горюхинцами?
Полагаю, нет. Однако же стоит, мне кажется, принять факт вероятия если не повсеместности, то уж верно потенциальной распространённости места действия Белкинской «Истории» и места положения-сидения села-седла этих самых легендарных и некогда вольных да богатых мужичков горюхинцев.
Прибавлю – конечных «освободителей» своих с их прожектом Града Земного насельники села Коршева отказались принять. Категорически отказались.
Такая история. Часть её. Часть частей.
***
Равно – путь путей. Один из некоторого числа оных.
На полях: «Книга двух путей» Древнего Египта представляла собой карту, потому без путеводителя на дороге в загробное царство Осириса (навеки счастьефицированной жизни) покойному (было) не обойтись.
На верстовом столбе – вывешено, прочитываю путеводительное: «Была богатая вольная деревня»…
Была ведь!
Прибавлю ещё – чтобы не скучалось до времени, до отложенного, но и непременного дления исторических копаний моих, что современная машинная цивилизация зародилась (иные полагают) как раз во времена «Истории села Горюхина», т.е. в XVIII веке, когда извечные недруги наши, англичане догадались приспособить паровую машину к нуждам производства товара в обмен на деньги. Кстати, изготовитель первой версии небывалых историй барона Мюнгхаузена, герр Распе, незадачливый учёный и незадачливый же мошенник, замечен был при первых шагах паровых механизмов по планете Земля.
Ау, мистер Уэллс!..
В завершение – текущее, не устьевое, а только лишь выводящее к новым излучинам, оставлю цитату из «Литературного дневника» Антона Крайнего, он же – Зинаида Гиппиус, от 1904 года; любопытно же сопоставить как некий итог (или наследие) века XIX-го с нынешним, отчёркивая тем самым непреходящесть Русского Утра и русского же Великого Раздвоения. Итак: «Что мне делать? Литература, журналистика, литераторы – у нас тщательно разделены надвое и завязаны в два мешка, на одном написано “консерваторы”, на другом – “либералы”. Чуть журналист раскроет рот – он уж непременно оказывается в котором-нибудь мешке. Есть и такие, которые вольно лезут в мешок, и чувствуют себя там прекрасно, спокойно. Медлительных поощряют толчками. На свободе оставляют пока декадентов, считая их безобидными, - для них, мол, закон не писан <…> Что же мне делать? Я не хочу в мешок…». – Антон Крайний (Зинаида Гиппиус). Литературный дневник. М., 2000. С. 130.


*Здравствуй, здравствуй, Гувернантка!
Стало быть теперь ликуй!
Ретроградка и жоржзандка,
Стало быть теперь ликуй!
Учишь ты детей сопливых
По-французски букварю,
И подмигивать готова,
Чтобы взял, хоть понмарю!

Заключающие стихотворение пару строк рискну перевести с «французского» на горюхинский: гувернантка готова лечь ради совокупительного удовольствия хоть под пономаря; о том же, кто таков сей соблазнительный-желанный пономарь, см. ст. «дьячковое образование».
**См.: А.В. Суворин. В ожидании века ХХ. Маленькие письма 1889-1903 гг. М., 2005. С. 8.
Tags: особый путь
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…