likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

УтРО неПРЕходЯщЕЕ

4-е.
… Он звуки льёт – они кипят,
Они текут, они горят
Как поцелуи молодые,
Все в неге, в пламени любви,
Как зашипевшего Аи
Струя и брызги золотые.
Пушкин.
… В декабре Земля погрузится в шестидневную темноту
нейроинтерфейса Илона Маска.
(Из фейковых новостей)
29 сентября. Лес меденеет в трубном звуке: открылся день, великий день! Кленовый лист ложится в руки: се грядет, братья, царь-олень. Гон у лесных парнокопытных. Ощущение репетиции Судного дня, кровь в жилах стынет. Трубы со всех сторон – издали и вблизи, поутру и в ночь, и в разном строе, и кажется будто небо с минуты на минуту остекленеет, а с тем внезапно и вдруг изойдёт трещинами, лопнет, просыплется голубоватой пылью стёртого на жернове хрусталя. И войдут Ангелы. И внесут жернов – тебе на шею: неси, голубчик, в завечную память, радуйся что отделался легко.
***
Свистнул собаку, позвал кота: бегут наперегонки, золотая и чорный, оба умницы и оба думают, верно, что я по грибы намерился, а я – нет, не по грибы, чуть дальше. Проходя верхним садом поклонился в пояс двуглавому клёну гиннала, что в просторечье зовётся татарским – ну, чистый ведь Crimson King, царь всех малин, плащей с подбоем и тог с пурпурной каймой, и я у него при дворе.
Я. Я всё ещё помню.
Дорогою захожу в деревню: пусто. Ощущение странное, хотя обычно для осени, но и всё же: будто если войдёшь в какой из домов, так там столетней давности розовощёкие мёртвецы сидят, чай с яблочным вареньем кушают, именно – кушают, а не пьют, и варенье, - доподлинно известно, - прошлогоднее, потому о прошлом годе яблоки уродились, и мало что уродились, но в таком несусветном количестве, что съесть их не было никакой возможности, а продать – тем более, потому кто ж на том свете что покупает? Всё так – даром, как при мечтавшемся иными коммунизме.
- Из ранеток вареньица нет ли у вас, - спрашиваю искательно. Отвечают: – Это тебе, милок, к Ивану Петровичу, к Белкину, за ранетками-то. Вон, видишь, на взгорке барская усадьба, туда иди, там ключницу сыщешь, у неё всё - всё, чего душа ни пожелает.
Иду куда указано, встречаю живого таджика (в царстве мёртвых русских мёртвый таджик невозможен), я его на одну малую работу с неделю тому подрядил, а он всё не идёт и не идёт. Что так? – интересуюсь. Отвечает: – Извини, брат, занят пока. – Чем же? – Теплицу в соседней деревне одному хозяину строим, фундамент льём. – Долго льёте, - выражаю сомнение. – Так там теплица что тебе дом: фундамент – два двадцать под землю, восемьдесят сантиметров над землёй, площадь сорок метров на сорок, и всё под итальянский облицовочный кирпич, и верха все – стеклопакет трёхкамерный. На мильён одного матерьялу. – К чему такое? – искренне изумляюсь. – Хозяин говорит, что овощи к столу будет растить. – К своему столу?
Таджик скалит белейше насвайные зубы: - Ну не на продажу ведь! Здесь у вас не продашь…
Не продаётся вдохновенье… Н-да-с…
Иду дале, ощупываю себя дорогой: жив ли ещё, этот ли свет на дворе, или уже – тот?
Вспоминаю, что пару лет тому дивился одной стройке, вполне себе «андрей-платоновской»: котлован пятнадцатиметровой глубины, стены в нём толщины полутораметровой, три этажа под землю, два – поверх. – Бункер! – смеялся я. – Могильник! – спорил приятель.
Недоумеваю: для чего мёртвым могильники? Надо египетскую книгу мёртвых перечитать – папирус многометровой длины с картинками и заклинаньями, выяснить, может ли жить русское «ба» жизнью «ахау», пускай не вечной, но миллионолетней.
Ба, евпатий её коловрат. Ба пост-татарское…
***
… Иду, курю. (Закуришь тут, crimson and clover!) Вот и пер анкх, или дом жизни, усадьба покойного Ивана Петровича, нáбольшего в наших местах, известно, художника и писаря по совместительству.
По обвычке с деревенской простотой заглядываю в окно: дом полон народу. Иван Петрович сидит за столом и, обмакивая перо в чернильницу, пишет что-то на листе веленевой бумаги; стоя за спиной у него и заглядывая через левое плечо, силится прочесть написанное и разом что-то своё подсказать швейцарский немец Ульрих Брекер; против них, тут же, за столом, привольно рассевшись на гостевых стульях, ржут и бьются двое – писатель Антоний Погорельский и его Двойник из «Трёх вечеров», и всё норовят съехать с великорусского на цинноберское наречье, адресуясь не то к помянутому Брекеру, но то к четвёртому из гостей, который, ровно в тот миг как я заглянул в окно, вскакивает с поободранной порядком банкетки и, крепя обидную слезу акцентом, принимается с жаром декламировать:
- А ныне – сам скажу – я ныне Завистник. Я завидую; глубоко, Мучительно завидую. – О небо! Где ж правота, когда священный дар, когда бессмертный гений – не в награду Любви горящей, самоотверженья, Трудов, усердия, молений послан – А озаряет голову безумца, Гуляки праздного!.. О Белкин, Белкин!..
Из смежной комнаты является фигура в мундире не то жандармского, не то егерского подполковника, в красной шапке с золотой кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police), простреленной на вершок ото лба, и, феатрально вскинув руки, восклицает – вполне, замечу, по-одесски:
- Герр Берлингер, мин херц, ну я вас умоляю!.. Mon second coup de feu ne sera pas aussi bon.*
Реакцию Берлингера я не успеваю уловить, потому от простенка меж окнами, из полной невидимости для меня вступает шестой участник действа – старуха-ключница, подходит к столу, ловко выхватывает из-под господского пера листок бумаги, разворачивается и с размаху, смачно пришлёпывает его на сткло, как раз пред моим носом.
Прочитываю. Четыре строчки:
«Была богатая вольная деревня / Обеднела от тиранства / Поправилась от строгости / Пришла в упадок от нерадения…»
Догадываюсь: начало плана только начатой «Истории села Горюхина».
Просыпаюсь с мыслью-догадкой – отчего начало сей повести некогда так поразило меня.
***
У кого-то из маститых пушкиноведов прочлось как-то, что во всём корпусе писаний «покойного» Белкина нет ни единого указания на то, в каком уезде какой губернии (а вернее – в какой, по Екатерининским-то наверное временам, провинции) разворачивается действие. То есть, вот Белкин, оставив службу, является в отчину, вот он живёт в родовой усадьбе, вот – разъезжает по ближним соседям, по гостям, выслушивает, а после записывает «анекдоты», но в какой части Империи происходящее имело место быть, никому вроде как не известно.
Но ведь это не так. То есть, дамоспода совершенно обратно изволили понять нашевсёлого. Вот же, в первой из приведённых «горюхинских» строчек – вполне точное указание: «Была богатая вольная деревня».

Продолжение, не исключено, что с возвышенно-скромными обращениями к скудеющему на глазах читателю, следует.

* Мой второй выстрел будет менее милосердным (фр.)
Tags: особый путь
Subscribe

  • ВИДЕНЬЕ

    Висит Закон, висят пророки 1, На золоте играет тень. В воскресном храме, при пороге Спит Ангел с нимбом набекрень.…

  • СИМВОЛъ

    Нет выше символа, когда еврей напишет: «Мы, русские», - без масок и гримас, Когда подымет «я» своё до…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments

  • ВИДЕНЬЕ

    Висит Закон, висят пророки 1, На золоте играет тень. В воскресном храме, при пороге Спит Ангел с нимбом набекрень.…

  • СИМВОЛъ

    Нет выше символа, когда еврей напишет: «Мы, русские», - без масок и гримас, Когда подымет «я» своё до…

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…