likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УтРО неПРЕходЯщЕЕ

3-е.
"… греческий язык стал бы всеобщим,
но русский язык вполне может его заменить".
Вольтер – Екатерине Второй, на письме от 1769 г.
Утром 21-го сентября в голубейшем по-летнему небе (а изо рта пар валил), с одной, восточной стороны, плавилось солнце, с другой – к западу, но выше, отсвечивала половинка луны. Точно Дюреровская гравюра, раскрашенный оттиск.
С обеда «Дюрер» иссяк, небо затянули низкие, сплошь, облака. Из гаджета обещали дождь и даже снег. Завируха, – подумалось. – О прошлом годе снег уже был; гаджет болен, в нём завёлся синдром Мюнгхаузена. Или наоборот: в Мюнгхаузене – синдром гаджета, и они оба здесь, при мне, при живом всё ещё и всё ещё вымысливающем себя человеке. Ищущем тепла и уюта, именно нутряных, «исподних», а с тем и лепящим-кладущим нечто «отдельное» и вроде как «путь». Потому – вымысла без человека не бывает, равно человека без вымысла. Другое дело что вымысел может быть санкционированным, а может – нет; тогда – на крест, на костёр, на дыбу, к стенке, во глубину сибирских руд, в обители страха и страдания, забвения и позора, гордости, терпения и отчаянной любви.
Лучше и легче, может быть – добровольно и в забвение. В сундучок. Н-да-с.
Жуть режимная: при Пушкине высылка «под надзор» в отеческую деревню представлялась (вероятно) чем-то вроде наказания высадкой на необитаемый остров, служащий местом пиршеств окрестных людоедов. Оно вроде и романтично, однако скука до костей проедает, подходящую Пятницу поди сыщи,* а случись прихворать – уездный лекарь Харон к вашим услугам: сундучок, конец.
Или – начало?
В конце концов можно и совместить. Всё – сов-местить, место и месть.
***
Прочлось в прежде поминавшейся книжке, – и ведь точно не швейцарский немец под 1780-ми годами пером выводил, но точно я-то дурак самолично шлёпал в клавиатуру о себе нелюбимом: «Если бы мне вздумалось, как это я проделывал издавна в своих дневниках, рассказать обо всех событиях своей жизни, - каковые одинаковы, в общем-то, у всех земных жителей, - даже только за эти четыре года, то я заполнил бы ими не один том. Того и гляди, пришлось бы мне описывать в самых весёлых тонах своё благосостояние, приводя себя и других в такой восторг, что можно подумать, - именно я-то и есть счастливейший из смертных во всём Божьем мире. Или же наоборот, в недобрый час столкнувшись на своём пути с полдюжиною неудач, принялся бы я стенать, словно филин, и рисовать свой жребий такими мрачными красками, что и самому впору поверить, будто нет создания под солнцем несчастнее меня. Обстоятельства мои, однако, за последние несколько лет заметно переменились, а с ними – и взгляд на сей предмет. В остальном я как был, так и остался прежним скородумом».**
Небесталанный, однако очевидно не способный к художествам правдоподобного вымысла немец, получивший много что «дьячковое образование» швейцарско-протестантско-крестьянского образца, чистый самоучка, понуждаемый чем-то нематерьяльным из нутра своего, ведомый тоскливой мечтой о литературе, садится писать – подумать только! – историю своей жизни. Не историю упадка и крушения Римской Империи, не философические письма о судьбах цивилизаций, не историю отечества своего (страны, государства) или хотя бы села (села!), а сущую никчемность, историю песчинки под железной пятой времени. Но он, этот немец, никакой истории, собственно, ни личной, ни общей не видит, он ничему и никому себя не думает противопоставлять, в нём нет и отблеска романтичесчкого индивидуализма, как нет на нём и тени «объективного историзма». Он не Байронов Манфред, не Гётев Вертер, не адепт религии «общественного договора», подобно знаменитому соотечественнику своему, он дышит просто, без освежителей во рту. Он и пишет буквально как дышит. Просто пишет, припоминая прожитое, столбя текущее. А дышит ли сей? Ведь он пишет историю ничего и ни о чём. Историю «индивидуального начала», взятого едва не голышом, с фиговым листком, оставшимся в наследство от Адама, он пишет точно «вне штанов, без кружев, флёра и виньеток». Он пишет как Авель с Каином могли бы писать – в «ничто», потому кроме этих двоих писать и читать написанное было «некому».***
Ради чего, что – цель, в чём задача этого человека, во всей его неподдельной простоте?
Эти вопросы равно и точно направлены в автора и в читателя: в одном движенье две отравленные шпаги. И то: ради чего, с какой целью и при какой глубине помысленной задачи русский путешественник и будущий историк Карамзин прочитывает всю эту бытописательную немецкую тоску, и современникам-соотечественникам своим того же настоятельно желает? Будущим историкам Пушкину-Белкину, в числе прочих – желает...
***
Утверждают, что небезызвестный художник В. Кандинский некогда изрёк категоричное: «Нет большего зла, чем понимание искусства». Положим, это больше чем фраза с изнаночной стороны «Чорного квадрата»,**** что это – версия истины, одна из некоторого числа «истин», но тогда, если понимание искусства (сузим – возьмём только литературу) табуировано действующей (хотя бы для одного Кандинского и иже с ним) моралью, то как быть с человеком? Понять человека, пускай самого себя, не то что стоящего против, - зло? И если литература – попытка понимания человека, то зло, выходит, в ней, и литература «заряжена» злом? Или понимать надо как-то иначе, как-то обходя угрозу «понимания», пугающую Кандинского, грозящую ему самому и чаемой им будущности?
То есть – следует отвечать на искусство чьего-то художничанья не «пониманием», но своим, личным, сугубо индивидуальным искусством – воображения, фантазии, до- и перерисовыванием и до- и переписыванием увиденного, услышанного, прочтённого, воспринятого, прочувствованного; отвечать не рассудком и разложением представленного на элементы смысла и смыслы элементов, а – схватившим целое чувством, паутиной эмоции, экстатическим танцем вместительной пустоты?..
(Если вспомнить о Сартре, то хорошо и повторить: «пустота» или «ничто» суть не что иное как сознание или «бытие-для-себя», априорно напрочь выделенное из мiра с его «законами» и «тем самым» обречонное на свободу, в том числе, полагаю, и «самовыражения».)
Может так-то как раз у всех, и все в едином порыве и общем манеже выдансывают беговые танцы незагнанных лошадок, а я единичен в своём упёртом искании, я – особь, выродок, мутант, изгой-нетопотун и… и алгебраически сальерный дурак, разумеется. Может?..
Но может о подобном или об этом самом уже ломали и продолжают ломать головы лучшие меня и умнейшие люди, и, вероятно, отпечатанные их труды или шьются в тетрадки от типографского станка, или где-то на чьих-то полках без устали пылятся, однако же это не моя вина и не моя «история», а моя – в тщете ничего и ни о чём, в «живом» шевелении песчинки под действием невидимых волн «окружающей» сундучок «бесконечности».
Может. Человек «всё» может.
Б.Окуджава – о музыканте, о человеке искусства, в строку: «Как умеют эти руки эти звуки извлекать… Из какой-то там фантазии, которой он служил».
Пушкин, «Моцарт и Сальери» (писано, или – дописано в том же 1830 году, в том же Болдине): «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет – и выше. Для меня так это ясно, как простая гамма. Родился я с любовию к искусству».
К чертям собачачьим общественный договор, вот оно – право по рождению. С этой декларацией прав выходит на авансцену Сальери. Занавеска сдёрнута. Sic.
Но вот вопрос: подписался бы под этой декларацией Моцарт?
***
Пушкин-Белкин, в «Истории села Горюхина»: «Музыка была всегда любимое искусство образованных горюхинцев, балалайка и волынка, услаждая чувствительные сердца, поныне раздаются в их жилищах, особенно в древнем общественном здании, украшенном ёлкою и изображением двуглавого орла» [Выделение моё. – О.Л.].
Музыка. Искусство. Литература. История…
Из размышлений отшельника, любителя изящного. Самоповтор, клавиация клонированием.
Историк, по преимуществу, имеет дело с мёртвыми; входя в их мiр, он самоомертвляется; пытаясь прозреть из мёртвых будущее, ещё не ставшее живым, историк утыкается в себя, «покойника». И тут представляются возможными два варианта развития событий, именно: либо остаться верным мёртвецам, либо дерзнуть сыграть «Бога», у которого «все живы».
Увы – место «Бога» на земле занято господами сочинителями. И сочинители эти, как и положено «божествам», неуловимы – они «везде» и «нигде». («Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь».)
Так вот, дамоспода, отчего Белкин вообще – пишет? Какова мотивация этого автора? Пушкин вроде бы даёт ответ, вот здесь: «Звание литератора всегда казалось для меня самым завидным… Занятия хозяйственные были вовсе для меня чужды… В сей крайности пришло мне на мысль, не попробовать ли самому что-нибудь сочинить?.. Несмотря на все возражения моего рассудка, дерзкая мысль сделаться писателем поминутно приходила мне в голову. Наконец, не будучи более в состоянии противиться влечению природы, я сшил себе толстую тетрадь с твёрдым намерением наполнить её чем бы то ни было…»
Зуд графомана? мечта стать знаменитым, прямо, без обиняков говоря, - тщеславие? Но довольно ли этакой глупости для Белкинского писательства, нет ли в этой точке чего-то большего, и если ответ имеет шансы на утвердительность, тогда следует другой вопрос: что же собою представляет это большее, определённо – большее самого Белкина?
Некогда Ю. и М.Лотманы предположили, что Онегин, чья романная судьба также как у Белкина, начинается с отъезда в деревню, в отчину, в имение почившего дяди, оставившего непутёвому племяннику наследство, мог выступить в роли автора Х главы романа своего имени, той самой ненаписанной, «политической» главы. Не сбылось: Пушкин, видать, остерёгся, сознавая вероятные и весьма неприятные для себя последствия; глава осталась в черновиках, набросками. Позднее г-н А.Барков расширил гипотезу Лотманов до «авторства» Онегина в целом романа, однако версия эта представляется несостоятельной, достаточных подтверждений не находит, да и, прямо говоря, вся соткана из противоречий. Не суть, разумеется, но стоит остановиться на том, что Онегин, точно как и Белкин, делают из начала пробу пера, а не идёт у них вольное сочинительство, однако спустя время и при некотором упорстве Белкину вдруг случается ухватить музу за полу сарафана: он и не писатель в «Повестях», но пересказчик, «бессознательный» ретранслятор чего-то услышанного, почти летописец, и это становится первым шагом на дорожке, уводящей Белкина от частного, индивидуального, в общее, в историю, в невероятную «Историю села Горюхина».
Онегин, известно – «лишний человек», лицо «потерянного», а скоро и «разбитого» и обречонного поколения Пушкинской эпохи. А Белкин? Покойник Белкин?! Или так – нерадивый помещик Белкин?..
***
И ещё раз – общá: для чего вообще Белкины – пишут? Вот тот же немец Брекер признаётся, что «обманувшись в супружестве» своём, а с этим и будучи человеком, дурно ведущим свои дела, человеком, который «всё время сам себя загонял в угол», в «долговое болото», то есть именно что был нерадивым хозяином, «ударился в составление фантастических планов, а все свои дела стал выполнять механически, через силу и подчас шиворот-навыворот», тогда как душа его «продолжала пребывать словно бы в ином мире, витать в облаках». «Я воображал себя, - продолжает Брекер, - владельцем то золотых гор, то Робинзонова острова, то ещё какой-нибудь страны молочных рек и кисельных берегов и т.п.».
Детскость вне границ, инфантильность? искание нутряного Золотого века? Что?...
Но и любопытно ведь наблюдать как пазлы начинают тянуться один к другому, не правда ль?
Брекер: «А поскольку именно в это самое время я начал налегать на чтение, пристрастившись сначала исключительно к мистическим материям, затем к истории, а там и к философии и в довершение всего напав на романы, - будь они неладны, - то всё это, хотя и прекрасно согласовалось с моим выдуманным миром, ещё сильнее сбивало меня с толку». (С.279-280)
Брекер, а может – Иосиф Берлингер (разве я ничего ещё не сказал о таком герое?),***** но вполне годно и для Ивана Белкина, в конце концов, второй и последний могли подписывать свои творения одним инициалом – «И.Б.»: «Любого героя и искателя приключений из древних и новых времён я примерял на себя, жил целиком в его образе, придумывая для него всяческие происшествия, какие только мне заблагорассудится. Романы к тому же вызвали во мне недовольство моей собственной судьбой и всем родом моих занятий и пробуждали меня от моих мечтаний, что меня удручало ещё сильнее. Впадая в подобное раздражительное настроение, ищу я бывало утеху в каком-нибудь весёлом чтении. И чем оно смешнее, тем больше оно мне нравится, так что вскоре я сделался и вовсе вольнодумцем, угодив тем самым из одной крайности в другую».  (С. 280)
Сделался и вовсе вольнодумцем…
Или – гулякой праздным?
Онегина, сколько помню, прочили в герои Декабря. А Белкин, отшельник и покойник Белкин-то – что, и о чём он изволил думать в том самом декабре, сидючи в своём Горюхине над неоконченным романом (не «История» ли этот роман?), листами коего по смерти Ивана Петровича ключница сдуру оклеила «все окна» своего флигеля?..
Входит слепой старик со скрыпкой.
- Из Моцарта нам что-нибудь!
Старик играет. Моцарт хохочет.
Насмешливо, надменно-зло или по-доброму? Но ведь не грустит – хохочет!
Какое время на дворе, такой и «Дюрер». Впрочем, я ни на чём не настаиваю, и, будет время, продолжу задавать (себе) дурацкие вопросы.

* У.Брекер, «История жизни бедного человека из Токкенбурга». СПб., 2003. С.258-259.
**К месту – анекдот, вроде как исторический, то есть бывший будто бы на самом деле и именно «при Пушкине»: некий гвардейский поручик, вступив в права владения отчиной по смерти родителей, тут же распродал из оказавшихся в его собственности крестьянских душ все души мужеска полу, а с тем и принялся плодить себе новых работников. В поте лица, не покладая конечностей. Чем окончилось дело – история умалчивает.
***В «Истории жизни…» Брекер пару раз обращается к своим детям, к неким «потомкам» даже,  создавая впечатление, что пишется нечто наставительное, внутрисемейное, однако отдача рукописи на печатный станок сводит на нет функцию отеческого назидания. Сохранились рукописи этого чудного автора, они писаны цветными чернилами, украшены цветочным орнаментом, в них выведены затейливые буквицы прописей – точно дело происходит до Фаустова печатного станка. А в тексте, озаглавленном «Разговор в царстве мёртвых» (салют «покойному» Ивану Белкину!), Брекер «беседует» с своим текстом: «А ты, милая моя книжечка, хоть ты и хроменькая, и горбатая, и с зобом, в наростах и желваках, ты всё равно любимое дитя моего сердца или моего ума… Запру-ка я тебя в сундучок. Ни один глаз человеческий тебя не увидит. А ежели появится у меня мысль выпустить тебя на волю, в мир, то поручу я тебя только добрым, разумным людям, чтобы поправить немного твой умишко…»
**** В черноте «Чорного квадрата» действительно, говорят, существует авторский текст, именно: «Битва негров в тёмной пещере». Жаль, что «битва», а не «танец».
*****В 1826 году в Москве был издан перевод книги Ваккенродера и Тика «Об искусстве и художниках. Размышления отшельника, любителя изящного», где имеется любопытный момент с описанием «трудного пути к успеху» персонажа по имени Иосиф Берлингер. Пушкин, утверждают иные, читал этот текст, более того – заимствовал из него некоторые черты Сальери. Итак, - мальчик чувствует в себе тягу к музыке, и… «… он посещал церкви и слушал священные оратории, кантилены и хоры с полнозвучным сопровождением тромбонов и труб под высокими сводами, причем зачастую из чувства благоговения он смиренно стоял на коленях. Прежде чем раздавалась музыка, в тесной, тихо перешептывающейся толпе народа ему казалось, будто он слышит вокруг себя шум обыкновенной и пошлой жизни людей, нечто вроде большой ярмарки с ее мелодическим смешением звуков, голову его туманили пустые житейские мелочи. С нетерпением ожидал он первых звуков инструментов, - и когда они наконец прорывались из глухой тишины, мощно и протяжно, подобно веянию ветра с небес, и вся сила звуков проносилась над его головой,- тогда ему чудилось, будто у души его внезапно выросли большие крылья, будто он восхищен из бесплодной равнины, мутная облачная завеса спадает перед его смертными очами, и он возносится к светлому небу. Тогда тело его стояло тихо и неподвижно, а глаза устремлялись на землю. Настоящее перед ним исчезало, внутреннее существо его очищалось от всяких житейских мелочей, образующих подлинную пыль на блестящей поверхности души, музыка проникала легким трепетом в его нервы и пробуждала в нем целый ряд разнообразных образов. Так, во время многих радостных и возвышающих душу песнопений, прославляющих бога, ему совершенно отчетливо представлялось, будто он видит царя Давида в длинной царской мантии, с короной на голове, пляшущего перед ковчегом завета, воспевая хвалебные гимны, он видел весь его восторг и все его движенья, и сердце прыгало у него в груди. Тысячи дремлющих в его душе ощущений прорывались и дивно перемешивались друг с другом. В некоторых местах музыки ему, наконец, даже казалось, будто какой-то особенный луч света проникает ему в душу, ему представлялось, будто он при этом сразу становится гораздо умнее и может более ясным оком и с некоторой величавой и спокойной грустью взирать на весь этот кишащий внизу мир. Несомненно, по крайней мере, то, что он чувствовал себя, по окончании музыки и по выходе из церкви, чище и благороднее. Все существо его еще пылало от духовного вина, которое его опьянило, и он смотрел иными глазами на всех проходящих. Когда же он при этом видел, как группы прогуливающихся людей останавливаются и смеются или передают друг другу новости, то это производило на него совсем особенное отталкивающее впечатление. Он говорил себе: “Ты должен всю жизнь оставаться беспрерывно в этом прекрасном поэтическом опьянении, и вся твоя жизнь должна быть сплошной музыкой”…»
Опьянение. Экстатические танцы. Н-да-с. «Жалкие людишки».
На полях: фамилия Берлингер может происходить от древне-скандинавского Berlingr – гном, в германо-скандинавской мифологии довольно часто встречающееся существо. Гном, в свою очередь, восходит к греческому «гнозис» – «знание».
******Сравни: Александр Пушкин с Гробовщиком Адрианом Прохоровым, обаА.П.
Tags: особый путь
Subscribe

  • лИШЕнКА

    В одной литературоведческой работе: « В отсутствие назидательности литература лишается оправдания». Встать! Суд идёт. См.:…

  • отВОР

    День выдался тихим. С ночи был снег, и поутру мир явился причудой снежного кружева, а с нею – мрачной грозой обрыва комфортных линий с…

  • ПуПкИ & ПоПкИ

    Из «Царьграда» – для ретрограда, вчерашнее: « Есть разные мнения и суждения. Однако бывают инициативы, реализация…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments