likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УтРО неПРЕходЯщЕЕ

2-е.
Тих тот омут, гладь зыбкá…

Первый день новолетия от сотворения мiра вышел от меня, как и поставлено Адамовым потомкам, в трудах наземных. Ввечеру, когда небо густо притенилось, прободелось брызгалками звёзд, а ниже оных, над самой головой, едва не чиркая по вихрам, засуетились летучие мыши («ночные орлы», - хмыкнулось в ту минуту), подумалось вот что: ну, положим, беру я, точно новый вандал какой, забронзовелый бюст Пушкина и луплю по нему что есть мочи кувалдой железистого любопытства; и что? – бюст как был цел, так и есть, вопреки законам вандальской моей физики, полагающим всё что ни есть в мiре любопытного разлагать на мельчайшие частицы и, тешась обманом зрения, разбирать в пыль мизерную сквозь волшебный прибор Левенгука.
Цел Пушкин. Целительно целен. Отчего так? Может, себя любимого стоит – виртуальной кувалдой, не щадя живота? Нет (запятая) жалко Башмачкина. Вышел я на средину двора, оглядел чорные силуэты пятнадцатиметровых домашней рощи берёз, и едва в голос не расхохотался: один из силуэтов, центровой, повыше прочих – вылитый Пушкин. Профилем. Точно модный в давние поры силуэт моментального искусства. Сдаюсь: к доктору пора. Доктор, доктор, рок-н-ролл: день свернулся и прошӧл...
***
Пятого («пятного») сентября, поутру, выйдя из дому, услыхал клики гусей: осень, но и рановато ведь. С вечера был довольно-таки сильный дождь, небо высерено низкими облаками, пеленой. Тишь «несусветная». То есть невообразимая, если верить толковнику Даля. Отчего ж невообразимая, если она по целым дням и годами всё та же? Оттого, что нечего тут воображатьвслушивайся, лови эхо вечности: там-то уж точно – тишина, а из тишины грибы несусветные лезут. Ну, вроде как у меня на дворе или в околодворностях.
Но вот я к чему, с «несусветностью», которая не то «несуесветность», не то «нетутсветность». Нам трудно, порой до невозможного трудно понять другого, противного как стоящего против нас человека; куда сложней понять человека «исторического», то есть отстоящего от нас ну, пускай на пять десятков лет; а если – на полторы сотни? на две сотни? на тысячелетие, которое уж точно «нетутсветностью» дышит? Пушкин взял из ума Белкина – своего, почитай, ровесника, и понудил сочинить несколько повестей (а и сочинить ли, не просто ль – записать услышанное?) в духе и роде «1775 года», как отцы или деды писали и сочиняли. Для чего этакая перверсия, какую цель преследует автор столь изощрённого апнахронизма; что Пушкину, затеявшему оставшуюся непонятой современниками игру, в этом шиворот-навыворотном историзме? Что?
Принять как факт игры ума – просто, как просто бывает подчиниться неотвратимому, непреложному в виде и образе закона, данности; понять – вот задачка! Из близких друзей и знакомцев Пушкина одни над Белкинскими писаниями «ржали и бились» от восторга, уловив понятные им аллюзии и намёки, другие пожимали плечами, третьи – антагонисты и критики – плевались и поносили на чём свет стоит. Пустельга, дескать, эти повести.  А что бы они сказали об «Истории села», будь та написана? Что это за село такое, у которого, как у некой страны, имеется своя история, а к истории историк? Поняли б, догадались бы? Вот как литератор, критик, умница и чиновник высокого полёта генерал Салтыков (Щедрин), что, спустя три десятка лет после Пушкина вывел из Белкинского «сельского» черновика свою историю, на свой критический манер – историю города Глупова. Умно? А не сглупил ли политически ангажированный «демократ», то есть верно ли понял, пожелал ли понять, не подменил ли Пушкинскую идею своей?
Подменил, не понял, не пожелал понять. Не совладал. При тех данностях, что и культура, и язык, и менталитет, и сословность, и многое прочее – сов-падают с Пушкинским. В конце концов, оба литераторы. А что ж обычный, «рядовой» читатель, не пишущий своего (бумаги не марающий, пускай навроде Девушкина)? Наконец – как вообще может понять такой человек писательскую «враку», для чего один «сочиняет литературу-беллетристику», а другие прочитывают, то ли восторгаясь, то ли отплёвываясь или дёргая плечиком от недоумения?
***
В апреле 1791 года Николай Карамзин – «царь русских историков», в своём «Московском журнале» дал выписку из «Всеобщей немецкой библиотеки» и в ней – рекомендацию русскому-немецкоязычному читателю и издателю прочесть свежеотпечатанную в Цюрихе анонимную (автор, как впоследствии выяснилось – некто Ульрих Брекер) книжицу с заголовком «Жизнь и похождения бедного человека из Токкенбурга». Напрасно трудился: читать может кто и прочёл, а переводить-печатать (бумагу тратить) не стали, потому – жан-жак-руссочно, безыскусно, пейзанисто-«низко», морализаторно. Для русского человека – отвлечонно, навроде средневеково-возрожденческого моралитэ, но ведь и при сугубом немецко-швейцарском реализме, безо всяких там аллегорических фигур.
Приведу один показавшийся мне прелюбопытным эпизод. Дело просходит в 1752 году; автор и герой ещё мальчик, которого отправили за «дьячковым образованием», лютеранского толка, к одному пастору. Прочитываю: «… Годом раньше состоял в обучении другой мальчик – И.В., который назубок знал Библию и Катехизис. С ним-то я и свёл знакомство в это время. И хотя он был нехорош собой, - оспа потрудилась над ним как следует, - но вообще-то, мальчик он был просто золото. Отец у него был любителем поговорить и много чего ему порассказал, однако не считался хорошим человеком и был известен как заведомый лгун. Он часами мог вам рассказывать о самых невероятных вещах, каких и на свете-то сроду не бывало. Имя его обратилось у нас в пословицу, и когда кто-то заявит что-нибудь невероятное, то говорили: “Вот так В. – враль!”».
1752-й год. У «золотого мальчика», Библия и Катехизис от зубов отскакивают, а отец его «заведомый лгун», «много чего» невероятного-несусветного своему сыну понарассказывавший. И добропорядочным соседям своим, швейцарским немцам, тоже. И потому имя его входит в местную «пословицу» с титулом «враль». Такая мораль. И русский путешественник, литератор и будущий историк Карамзин эту мораль одобряет и рекомендует своим соотечественникам. Это – нормально.
1752 год. Вот уже два года как «Кирасирского полку ротмистр Гиронимус Карл Фридрих Минихгаузен отпущен из Российской Нашей Империи для его нужд в Ганновер на год»; подпись – Елизавета Петровна (Романова). Ротмистр проживает с своею супругою Якобиной в Ринтельне, отсуживает родовое имение Боденвердер, шлёт в Санкт-Петербург прошения о продлении отпуска, а в свободное от писания прошений время развлекает местную благородную публику невероятными россказнями о своих приключениях в несусветной России. Его и слушают, и посмеиваются, иные даже «ржут и бьются», но на спине ротмистра уже можно различить пасквиль-пашпорт: Lügenbaron – барон-враль.
Теперь не ржут, как правило, - сосредоточенно внимают, размышляют, философствуют даже, ища чего-то и как бы отыскивая.
Такая мораль.

***
На ночь глядя вырезал Вирджинию Вульф об «Улиссе» Джойса: «Мне кажется, что это безграмотная и вульгарная книга: книга трудяги-самоучки, а мы все знаем, насколько они беспокойны, эгоистичны, настойчивы, грубы, склонны к ярким пустым эффектам и, в конечном счете, тошнотворны. Это работа тошнотного студентики, скребущего собственные прыщи».
Но: кто же боится Вирджинии Вульф, дамоспода? Нет ведь таких. Давно уже нет. Или так – вовсе не было?..
Заглянул в детскую, убавил свет ночника, но и в этой полутьме замечательно хорошо было видно, что на личике мальчишки – блаженная улыбка, девочка, напротив, сосредоточенна; мальчику скоро четыре, девочке уже пять, они из неблагополучной (шаблон) семьи, и я чем могу помогаю, не их родителям – тем не помочь, но – им, детям; на сон я рассказывал малышам «волшебную» сказку – импровизировал, сочинял на ходу, как обычно, и дети разошлись – хохотали, устроили бешеную возню,  а потом… потом – уснули, точно кто повернул ручку рубильника,уснули чтоб увидеть продолжение волшебства, исполненного ярких и пустых наверное (ай-ай-ай) эффектов. А я остался думать – для чего, в конце-то концов, людям вся эта глупенькая, мудрецами выдуманная игра – ли-те-ра-ту-ра…

Тишь невообразимая. Доктор, доктор, рок-н-ролл.
Tags: особый путь
Subscribe

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments

  • ЗеЛёНЫЙ ЛИК

    Дамоспода не мои, сколько мне известно, всякий отъезжающий в дальние и недальние края должен по себе хоть что-нибудь да оставить. Я оставлю две вещи,…

  • СеКУН-МАиОР

    Как всё-таки хорош, как изобретателен «носитель» русского языка! Смотрите-ка… 1. «Алексей Орлов уже в Ропшу приехал…

  • МАШКеРАД?

    Или «коня на скаку остановит»? «Служба в гвардии при Екатерине была самая лёгкая, офицеры, стоявшие на карауле, одевались в…