likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УтРО неПРЕходЯщЕЕ

1-е.
Уселся наконец поклавиаторствовать: первое сентября, день новолетия в допетровскую эпоху. Боярин Пушкин Смутного времени (см. комедию «Борис Годунов») в этот день отсчитывал лета от сотворения м
iра. Планка-то какова: первый день Тайны, начало всего для человеков. Голова кругом, а ты считай и мысли: начало свободы и несвободы, выбора и борьбы, клочок оборванной Вечности, каждому свой. В нём – утро, заглавное, прописное, узорчатое. Сотни и тыщи лет, а всё утро в России; в Европе давно отзвонили закат, а у нас утро, непреходящее…
***
Утро выдалось тихим, штилевым. Солнечно. Днём – быть жаре, по сентябрьской, разумеется, мерке. В домашней роще сумеречно, волгло: с вечера накучивался слезоточивый туман, и ночные росы в эту пору обильны. Но для грибов этакая волглость – сушь; первые волны белых, подберёзовиков, рыжиков, подосиновиков сошли и доходяжничают в черве, а новой быть иль нет – как знать. Но и не до грибов: работы валом, а и Москва поджимает – вызывает, требует, что там! – порой грозит. И не хочешь, а крутись, крутись сам, крути колесо жизни всем и прочим, кого сплошь и рядом знать не знаешь и не желаешь, может быть, знать. Вот как орёл, вычерчивающий концентрические круги по голубой глуби небес: парит да знай посвистывает, и всё выше и выше и выше. А я дурак голову задираю, гляжу, поворачиваюсь вослед. Я орлу до лампочки, ему мышки хочется, известно – плоть требует жертв. Как это – на «старорусском»: тризн кровавых. «Нехотя вспомнишь» темницу сырую, вспомнишь и тексты, почти позабытые, вспомнишь ягнёнка и льва, оба – сытые.
А между тем на дворе любимый кот пичугу поймал, тащит показать, радуется, играет несчастной жертвой – обречена. Пичуга – зарянка, малиновка. Красивая. Кроха совсем.
Н-да-с.
Словом, всё слово – о безумстве свободы, какую удаётся отжать у биологической жизни и всеподавляющего счастификацией государства – всегда фальшивящего, тщетно и притворно и громко ищущего уподобиться Граду, и в те же секунды тихой сапой нефальшиво обволакивающего человеков квазисакральной паутиной, напропалую лгущего, порою – искательно, но чаще и почти всегда на беспардонье.
***
Человек, как иные утверждают, обладает свободой выбора, на полюсах которой, или в крайне отстоящих одна от другой воображаемых точках находятся «Всё» и «Ничто»; борьба между ними («свободный» выбор) происходит в «сердце» человека, в его душе.
Сартр (Жан-Поль) смотрит на дело иначе: «Свобода – это как раз то Ничто, которое содержится в сердце человека», - пишет он в трактате «Бытие и Ничто» (1943 год, оккупированный Гитлером Париж, но ведь издали, гм!). «Ничто» в этом случае суть не что иное как сознание или «бытие-для-себя», априорно напрочь выделенное из мiра с его «законами» и «тем самым» обречонное на свободу.
Так вот: выбор свободы или свобода выбора – одно ли и то же в этих двух полюсах. И как быть тем, кто сознаёт себя обречонным – как Белкин, к примеру, или как сам Пушкин (то есть выбирай то или иное, а всё кирдык, или «Прощай, мир сей!», как твердили немцы Симплициссимус-Гриммельсгаузен и похваляемый Карамзиным Брекер*). И важно ли при этом, что Белкин принимает, волею Пушкина, то, на что обречон, а сам Пушкин силится до поры отчаянно балансировать «на краю».
Обречонность в случае Пушкина-Белкина, по моему рассуждению, возникает результатом (следствием) самоотречонного обращения в историзм как выход к «выходу из употребления» и вхождение в дверной проём приятия историзма как известного научного метода; в случае фантома Белкина историзм случается до обнаружения имярека в литературной и исторической действительности, в случае самого Пушкина – до поры, на считанные (всего лишь) годы, наличествуя, откладывается.
Два «до», однако насколь они розны! Игра, игра, бисерная игра, убившая Германна и Кнехта, но и чорт с ней, как с ними – чорт …
Речь именно об «арифметике» Пушкина, о прозрении в антиутопический туман – с неминуемой гибелью дворянства в оном и следствием таковой – «рабством народа». Если дворянин, офицер, беллетрист, историк-летописец Белкин в этом смысле суть не что иное как аллегория коллективной смерти сословия, то «История» его родового имения Горюхина – опыт утопического «возрождения» из настоящего в прошлое – к полусказке-полубыли из страны царя Гороха, в эпоху без гороховых пальто. В эпоху без мальчишек, отнявших копеечку, и которых за этакую пачкотню стоит повелеть зарезать. Или повесить, из человеколюбия.**
Вероятно. Вероятно и не иначе, по моему убеждению.
Но прежде – о цельности Пушкина, утверждаемой мною, а иными (таковым сугубый поклон) отчего-то не различаемой. Она, цельность то есть, - в «классовом сознании» нашевсёлого, в его дворянстве, в родовитости по русским Пушкиным прежде всего (фантастическое Ганибалово эфиопское княжество отставлю в сторону, а с ним и почтенное «фонство» немецкой бабки). Во всём остальном (в чём, наверное, угодно, чего ни коснись) Пушкин ртутен, бешено текуч и порой токсичен до упадания в «народность», но стержень сословности в нём – повыше и потвёрже Александрийского столпа, он, этот стержень, собственно Пушкин и есть. То есть без «столпа» Пушкина как явления и быть не могло.
В железном колпаке и веригах. Русский шут из Царства не от мiра сего: ты Царь, живи один.
Один… Всё одно никто и никогда тебя «до конца» не поймёт. И не примет.
***
Такой вот вброс. Дневниковый. С неровным краем обрыва из тетрадки в бездну. Так, думаю, в этом роде то есть и стану длить недлимое. Как бы и что бы кто ни ворчал: пофигу. С отставанием от «реального» времени и забеганием в отложенную мысль. Уединённое не терпит суеты, фальшь к нему не пристанет. Оно как утро вечного дня – чистое, непреходящее, живое и светлое даже в приночных сумерках.
Утро – оно малое дитя, оно полюбит тебя в ту же меру, какой ты его полюбил.
Навсегда.

*См., помимо Гриммельсгаузена: У.Брекер, «История жизни бедного человека из Токкенбурга» и Н.Карамзин, «Письма русского путешественника».
**См.: «Входит юродивый в железной шапке, обвешанный веригами, окруженный мальчишками».
Юродивый:
« - Борис, Борис, Николку дети обижают… вели их зарезать…» («Борис Годунов»).
Для чего Пушкин сделал Юрода именно Николкой, и что это за дети его обижают? Не Николай ли Павлович с бедолагами Декабря в этом эпизоде высвечиваются?..
Забавно ведь. Особенно если вообразить Пушкина, ухмыляющегося только выведенной строчке…
Tags: особый путь
Subscribe

  • ЗаДУМчиВЫЙ пЕвЕЦ

    Когда прочитываешь что-нибудь о детско-юношеских годах Пушкина (практически любое из популяризаторского набора), сознаёшь, что чуть не все эти…

  • КРИПТоГРАВёРЫ и ОтТИСКи

    Вброшу – как бы между делом – кое-что о технике и технологии овладения массами, о материализации идей, о кодах и ключах к ним, о роли…

  • Was ist das «русофобия»?

    Или какой должна быть настоящая русофобия (у немцев): «Русский дипломат Корф, находившийся в Берлине, когда там было получено известие о…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments