likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

ТАяНЬе ТАйНЫ. Ч. Эн

Вечереет. На дворе метель, почти пушкинская. Из дóму лучше не высовываться, а жаль: давеча, в этот же примерно час выйдя за ворота, повстречал трёх оленей, улыбнулся тревожному посвисту самца: чисто соловей-разбойник. Олени ушли в своё царство, в лес, собака долго обнюхивала следы-коронки, я добродушно посмеивался, а думал всё о своём, набрякшем, о сложносочинённом, туманном и часто гадательном по отстранённости в историческом пространстве и в ту же меру простом, очевидном, то есть сегодняшнем.
О проблеме «маленького человека» и феномене двойника, без разницы в данном случае – самоназначенного или произведённого в «чин» извне, от людей. О человеческом «я», об индивидуальном начале в литературе, о Пушкине и о позднейшем, «пушкиноречном» призыве Достоевского к смирению, обращонном прежде всего и именно к «праздному и гордому» человеку.
***
Так было при конце февраля, а третьего дни, спустя время, при последнем, верно, в этом году ночном снеге, прочлось вдруг в книжечке авторства Почётного хранителя музеев Франции* с разбором некоторых причин той революции, что именуется прежде всех прочих и последовавших «Великой»:
«… 15 июня 1789 г. Барер заявил депутатам Генеральных Штатов в первом номере своей газеты “Le Point du Jour”: “Вы призваны начать историю заново…”. И члены Конституанты (само название свидетельствует о том, что они желали начать с нуля, с “чистого листа”) провозгласили этот разрыв с многовековым прошлым следующей ритмически выстроенной фразой из преамбулы к Конституции 1791 г.: “Больше нет ни дворянства, ни пэров, ни различий по рождению, ни различий по классу, ни феодального строя, ни родовых законов, ни рыцарского класса… никакого другого превосходства, кроме того, которым обладает чиновник при исполнении своих функций…”»
Это и есть Революция. Её сокровенная, её человейно-муравейная суть. Её Формула. Именно это, а не затёртое по частоте полумечтаний «свобода-равенство-братство». Именно и только чиновнику поклонились новые люди «чистого листа». Этим поклонением начались и им же окончились их «свобода», их «равенство» и их «братство».
Разумеется, глупенькая мысль моя не замедлила поскользнуться на историческом голом льду и выкатилась за пределы целеполагания, ухнула через поребрик XVIII и XIX (и даже ХХ) веков – в рыхлое брюхо сугроба теперешнего чиновничьего всё и вся «превосходительства» и ко всему презрения, в возмутительный и планово нарастающий сумбур эксцессов Второй буржуазной республики, Российской и Федеративной. Подумалось, что конечно же вряд ли кто из ныне чиновных и чиновничающих, великих и малых, читал когда-либо и уж тем более вчитывался в ритмически выстроенную формулу (литература!) двухвековой с лишним давности французского основного закона, вряд ли кто вывел генезис своего «превосходства» из столь ветхого «чистого листа», и однако же!..
И однако же, пускай против надежды, приходится признать – по крепчайшей совокупности бесчисленного множества фактов, не имеющих ни возраста, ни гражданства, ни национальности, – что «или» здесь чорт в сюртуке с медной пуговицей, «или» закон места в действии. Причём столь странного места, что в нём (или на нём) может в любой буквально момент совершиться нечто преломляющее все и любые рамки. Преломляющее, но и остающееся в пределах общего поля трансформации (или – переформатирования) человечества, начавшегося и свершившегося, будто по мановению из арабских волшебных сказок, в одну примерно историческую эпоху.
Таким образом, к представленным в прежде данных «Канкапах» трём феноменам – масонству, индивидуальному началу в литературе и хлыстовству-скопчеству с характерным возбуханием «я» из малого семечка в магометову гору следует присовокупить и феномен четвёртый, феномен исключительного «превосходства чиновника при исполнении».
Феномен «четвёртого сословия» (Мишель де Монтень, 1533 – 1592 гг.).
***
Сколько-то времени тому вычитал я у одного современного французского, как помню, философа одну прелюбопытнейшую формулу, именно: аристократ (дворянин) есть то, что он есть, буржуа (чиновник как буржуа высшего градуса) – то, чем он кажется. Не раз и не два, и в личных беседах, и в перебросах мнениями в сети, стоило упомянуть об этой начитке, в ответ возводилась стенка непонимания, недоумения, недоверия и возмущения порой. Я приводил аргументы, отсылал к первоисточнику с выкладками обоснований – тщетно: постоветская интеллигентно маленькая буржуáзия отказывалась воспринимать и доводы разума, и апелляции к авторитету, да что! – самые факты порою отрицались что называется с порога. Я много думал по этому поводу о недостатках образования – что «дьячкового», что советского (самого лучшего в мире), но больше грустил о Гоголе и о его всем, казалось бы, известном «Ревизоре». Вот и теперь – грущу. Ведь там, в пиесе, что происходит? Провинциальные чиновники «с бесовского наущения» производят на свет Божий невиданное семнадцать столетий до них чудо – претворяют воду в вино, проезжего щелкопёра превращают во власть над ними имеющего грозного чиновника, «Данилу Филипповича» – в «бога Саваофа», Ваньку Каина – в «Христа», иными словами – сами себя секут похлеще всякой унтер-офицерской вдовы. Особо отчеркну – это чиновники «Николаевской» России, ярого антагониста и победителя всех монтаньяров и жирондистов, а также их детей, которых французские антропофаги не успели пожрать в пылу революсьонной гекатомбы. Чиновники, которые по определению не признают и не могут признавать «никакого другого превосходства, кроме того, которым обладает чиновник при исполнении», выводят из зияющей пустоты своих страхов чудовищного монстра, и слава Богу, что монстр сей оказывается на деле бибабошным чучелком. Но он – кажется, а значит он то и есть. То, чем он кажется. Несмотря на отсутствие внешних атрибутов – вицмундира и шинели.
***
О, разумеется, вряд ли у кого повернётся язык вывести родство Хлестакова с мельчайшим чиновником почтового ведомства Самсоном Выриным – первым из «малочеловеков» русской литературы, этого иллюзорного, но и вполне себе трансграничного мирка в нашем посюсветье. Но как странно складываются «слова» мiра сего! Ведь именно на материале «Ревизора» первый из «революционных демократов», Белинский вдруг и как бы ни с того ни с сего сотворит нового гомункула (см.: «Фауст»), который не преминет обернуться чудищем доктора Франкенштейна, вот здесь – в статье 1839 года «Горе от ума»: «Сделайся наш городничий генералом – и, когда он живёт в уездном городе, горе маленькому человеку, если он, не считая себя “не имеющим чести быть знакомым с г. генералом”, не поклонится ему или на балу не уступит места, хотя бы этот маленький человек готовился быть великим человеком!.. тогда из комедии могла бы выйти трагедия для “маленького человека”».
Белинский лепит из словесной глины звонкую формулку, и не задумывается, не видит, что в ней-то он открыл всю полноту «маленького человека», как есть, в естестве своём заряженного двойником. Белинский снимает с доски кривляющуюся фигурку мелкого беса Хлестакова, введшего в соблазн нестойкую чиновничью братию, и, пришоптывая по слогам заклинание «табула раса», выводит некоего Эн. Эн удостоен чести быть званным на бал к генералу, однако не имел чести прежде лицезреть его высокопревосходительство; кто же он, сей Эн? В Империи, где всякому желающему пробиться «в люди», следует служить, Эн, вероятно, мелкий чиновник, с не по росту амбициями: он «готовится быть великим человеком»! Не суть здесь, каким именно чином фиксируется достижение «величия», суть в ином: цельный по замыслу Белинского Эн раздвоен сам в себе; он и Эн мелкочиновного пошиба, но он и, по самоощущению, по сокровенной мечте, «генерал», «министр», «Наполеон», в конце-то концов! Осталось, быть может, решить один-единственный вопрос: тварь он дрожащая или право имеет? Голядкин-младший он или Раскольников?..
***
Белинский, сдаётся, уверен, что, убегая от двойниковства, навязанного прыщу Хлестакову «маленькими человеками» из Гоголевского провинциального городка, он бежит «комедии», бежит, разом открывая высокие врата подлинной трагедии с цельным и вовсе не романтическим персонажем, но ведь нет, дамоспода! Минет всего-то три года, и тот же Гоголь выдаст в свет «манифест социального равенства и неотъемлемых прав личности в любом её состоянии и звании» – «Шинель».
«Я брат твой», - объявляет страдающий премного персонаж (Акакий Акакиевич), но к кому обращены слова его? Не к тем ли, кого он единственно и знает, то есть к тем, кто, «по французской феории», не имеет над ним и прочими «никакого другого превосходства, кроме того, которым обладает чиновник при исполнении своих функций»? Однако вот ведь что: Башмачкин ни на иоту не Дубровский, в жизни такого человека столь страшная и, главное, дерзкая месть со сдиранием с прохожих, вплоть до «значительного лица», шуб и шинелей очевидно невозможна, но в мечтах…
Сны и мечты – это же ведь совершенно иное и совершенно обыденное, простое, понятное дело: меня кровно обидели, обидели насмешкой над моей бедой, пренебрежением – обидели, и я сознаю, что ответ по существу вне моих силёнок, однако в уме-то, в воспалённом сознании слабого бунтовщика я ведь строю планы страшной мести, я воображаю, я представляю торжество справедливости, в красках и в мельчайших деталях, в лицах и положениях… Это призрачно, иллюзорно, но одна лишь иллюзия и может составить материю моего нового, моего восхитительного мира, и я, мельчайший из маленьких человеков, в этих безумных мечтаниях своих уже готовлюсь «стать великим». Я становлюсь им. Видите? Это мой двойник, скажете? Но маленький человек без двойника невозможен, в принципе невозможен. Это закон.
Основной закон «четвёртого сословия». Закон «Мы».
***
Отмечу нотабенькою, что скоро и в бывшем чиновнике таможенной службы, а ныне тихом комбинаторе Павле Иваныче Чичикове увидят «Наполеона», инкогнито, разумеется. Отмечу и вполне историческую легенду о том, что Наполеон, будучи ещё при власти, велел искать себе двойников; имя одного из них известно – капрал Робо, исчезнувший бесследно в 1818 году, в результате, как уверяют иные, именно этих-то, Наполеоном инспирированных поисков. Припомню и конспирологическую версию о смерти на острове Святой Елены не подлинного Бонапарта, но именно и только двойника, а с тем и о явлении в Вероне некоего мсье Ревара – копии «покойного» Императора французов. Припомню и маниакальную, едва не во всю жизнь уверенность Павла Петровича Первого в том, что господа Орловы прибили не Петра III, а некое «лицо», батюшка же «русского Дон-Кишота» жив и «до срока» в уральских казаках укрывается.
Отмечу с тем лишь, чтоб явственнее ощутился ветер, что называется, эпохи. Отмечу как эпизоды и фрагменты общего, утраченного за давностью лет целого. Отмечу, что в эпоху заговоров и заговорщиков, самозванцев и узурпаторов, тайных околомистических обществ и человекобожеских сект, где раздвоение личности, разделение «я» было прописано их «основным законом», являлось залогом к надежде на успех предпринятого, все эти заговоры и посягательства, общества и секты, по определению до известного часа оставляемые в прятках и сокровенности, были по сути лишь производными, даже так – полипами на обширном и легально самовоспроизводящемся поле «четвёртого сословия». Сословия человекобогов, царства, перманентно делящегося само в себе, но и приготовленного подчинить себе и пожрать всё сущее, не исключая самоё себя. Вот эдаким примерно манером:
«…Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нём Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошёл все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распёк, - отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер».
***
Мистик не преминул бы проброситься насчёт Зверя Откровения, и был бы по-своему, наверное, прав, но я продолжу о литературе, только лишь, пожалуй, о литературе. Припомню Гофмановых «Серапионовых братьев» и Гофманиану в целом, исполненную параноидально двоящихся очей; скажу, разумеется, и в этом именно месте, об Антонии Погорельском (он же Алексей Перовский, он же внебрачный сын графа А.К. Разумовского, министра просвещения и соавтора устава Царскосельского Лицея), о повести Погорельского «Двойник» как песне во имя Гофмана; о том, что Пушкин в «Гробовщике» из «Повестей покойного И.П. Белкина», посмеиваясь подыгрывает на сторону не менее мистической «Лафертовской смоковницы» Перовского-Погорельского; припомню и о том, наконец, что в «Выстреле» того же Белкинского свода «издатель» Пушкин, избравший себе двойником покойника-«автора», выстраивает глубоко темперированную крипто-гамму, в которой Иван Петрович (полковник) рассказывает Ивану Петровичу Липранди («покойному» Белкину) историю о жизни и смерти преживейшего Ивана Петровича Липранди (Сильвио)…**
А подытожу на сегодня ещё одним двойником, на мой взгляд – из главнейших, и вот что – в шинели, именно в шинели, дамоспода! Прошу:
«Однажды сидел я углублённый в критическую статью “Благонамеренного; некто в гороховой шинели ко мне подошёл и из-под моей книжки тихонько потянул листок “Гамбургской газеты”. Я так был занят, что не поднял и глаз. Незнакомый спросил себе бифштексу и сел передо мною; я всё читал, не обращая на него внимания; он между тем позавтракал, сердито побранил мальчика за неисправность, выпил полбутылки вина и вышел. Двое молодых людей тут же завтракали. “Знаешь ли, кто это был? — сказал один другому: — Это Б., сочинитель”. — “Сочинитель!” — воскликнул я невольно — и, оставя журнал недочитанным и чашку недопитою, побежал расплачиваться и, не дождавшися сдачи, выбежал на улицу. Смотря во все стороны, увидел я издали гороховую шинель и пустился за нею по Невскому проспекту — только что не бегом. Сделав несколько шагов, чувствую вдруг, что меня останавливают — оглядываюсь, гвардейский офицер заметил мне, что-де мне следовало б не толкнуть его с тротуара, но скорее остановиться и вытянуться. После сего выговора я стал осторожнее; на беду мою поминутно встречались мне офицеры, я поминутно останавливался, а сочинитель всё уходил от меня вперед. Отроду моя солдатская шинель не была мне столь тягостною, — отроду эполеты не казались мне столь завидными; наконец у самого Аничкина моста догнал я гороховую шинель. “Позвольте спросить, — сказал я, приставя ко лбу руку, — вы г. Б., коего прекрасные статьи имел я счастие читать в «Соревнователе просвещения?»” — “Никак нет-с, — отвечал он мне, — я не сочинитель, а стряпчий, но ** мне очень знаком; четверть часа тому я встретил его у Полицейского мосту”. Таким образом уважение мое к русской литературе стоило мне тридцати копеек потерянной сдачи, выговора по службе и чуть-чуть не ареста — а все даром…»
Сальдо на временном расставании: уважение моё к русской литературе, «Христос» Б., сочинитель и тайный агент, и тридцать сребреников потерянной покойником сдачи.
Пора возмещения убытков, время воскрешения персонажей. Адье.

*Юбер Метивье. Франция в XVI-XVIII вв. От Франциска I до Людовика XV. М., 2005.
**Подробнее об этом см. в главках «Чорта из бонбоньерки».
Tags: особый путь
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…