likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Пуэрто Майор.

 

Ибо весь мир был освещаем ясным светом

и занимался беспрепятственно делами;

а над ними одними была распростерта тяжелая ночь,

образ тьмы, умевшей некогда объять их;

но сами для себя они были тягостнее тьмы.

Книга Премудрости Соломона 17, 19-20.

 

Вот мы и возвратились, Читатель, из наших долгих блужданий вокруг да около трактиришки с нелепой вывескою «Столичный город». Мы не совсем оставили старца Зосиму и его юного «агиографа», мы лишь на время отстраняемся от них, мы выбрались из узкого лаза прободающей мысли к простору виденья, и пред нами – великолепная Севилья, муравейная горка, откуда началось величайшее в истории человечества морское и мистическое путешествие: Христофор Колумб отправился на поиски земного рая, Эдема, или, если угодно, Индии с её «вавилонскими» чудесами. Отсюда началась выгоднейшая из торговых монополий того времени, в которой ценою жизни случался затёртый медяк, а ценой прижизненно райского блаженства немногих избранных – многие тысячи смертей «дикарей» и «недочеловеков». Аромат лавра и лимона, разлитый по улочкам и площадям этого города, густо перемешан с запахом крови, горелого человеческого мяса, пота и нечистот. Страшное место, «как раз в котором всего лишь накануне в “великолепном автодафе”, в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei» (226; 14)*.

Фантастическая глава «Великий инквизитор» выставила пред человечеством никем, верно, не сочтённое число вопросов; вопросы эти породили, в свою очередь, бесконечную череду толкований, попыток провозгласить той или иной степени вероятности ответ; гомонливая толчея «разрешающих» загадку Ивановой Поэмы давно уже превратила этот текст, вкупе с наплетённым на и вокруг него, в чудовищной запутанности легендарный узел – подобный Гордиеву.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

«... И секира лежит у корней», как сказал поэт об одном узловатом дереве. И «секира» сия – в прямом и безусловном ответе на вопрошание: кто Он был – Таинственный Посетитель града Севильи, Гость и Пленник сеньора кардинала великого инквизитора? (Прописываю только лишь как имя персонажа, которого Достоевский оставил безымянным, - антонимически, противопоставлением, ударяя по раскрываемой сути образа, подчеркивая, опять же, что в досоветских изданиях романа персонаж этот давался именно прописью.) Увы, ответа, на котором сошлись бы все как один мыслящие, по сей день не выработалось в человечестве. А ведь представь, Читатель, на минутку, что Таинственный Посетитель мира сего, Гость и Пленник Инквизитора так-таки не отпущен им, а сожжон, по обещанию, на площади. Одно дело, если это «Агасфер», самозванец некий, еретик и «колдун», а другое дело, если Сам, если Христос. Тут не знаешь, чего и ожидать с этакого костра. А судьба воскрешонной им девочки после ареста и казни Пришлеца?.. Страшно и подумать!

А если он отпущен? Представь, опять же, этот город на другой день, когда Пленник исчез, когда его уже нет в городе, а молва о вчерашнем чуде с девочкой катится из дома в дом, со двора на двор, с улицы в улицу... Да что стоит кардиналу Инквизитору объявить о том, что был, дескать, Сам, и Сам всё виденное благословил, и что дело Великого инквизитора воистину свято!

Эти рассуждения вроде бы и за рамками Поэмы, и цена им связка хрена в базарный день на той самой площади под ратушей, и всё ж... Христос это или не Христос? Для чего Иван, «с подачи» Достоевского, прямо не называет имени своего Пришлеца? Неужто из «цензурных соображений»? Или же, всё-таки, так – лобово: «По святоотеческому учению, диавол не узнал во Христе воплотившегося Бога: он принял Его за простого человека и под “приманкой” плоти проглотил “крючок” Божества (Григорий Нисский). Однако присутствие Христа в аду стало тем ядом, который начал постепенно разрушать ад изнутри...»**.

Выведу, набивая оскомину, и в который уж раз, но теперь по нынешнему случаю: неспособность принять роман именно как целое, без разбития его на «доминантные» и прочие «составляющие», неспособность увидеть в главном герое истинного его лица, его роли, его места – всё это и даёт эффект «калейдоскопа недоумённых гримас» в толчбище толкований «Поэмы о Великом инквизиторе» и вообще «трактирных» главок. Кстати, а кто-нибудь всерьёз задумывался – что это за «столичность», на что намекает трактирной вывескою наш заговорщик, наш Достоевский? Порывшись в «русских критиках», скривился: всерьёз – некому было...

Иван предваряет Поэму некоторым пояснением, адресуя его единственному слушателю – брату Алексею: «Видишь, действие у меня происходит в шестнадцатом столетии, а тогда <...> как раз было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы. Я уж про Данта не говорю. Во Франции судейские клерки, а тоже и по монастырям монахи давали целые представления, в которых выводили на сцену Мадонну, ангелов, святых, Христа и самого бога. Тогда всё это было очень простодушно. В “Notre Dame de Paris” у Виктора Гюго в честь рождения французского дофина, в Париже, при Людовике XI, в зале ратуши дается назидательное и даровое представление народу под названием: “Le bon jugement de la très sainte et gracieuse Vierge Marie”***, где и является она сама лично и производит свой bon jugement. У нас в Москве, в допетровскую старину, такие же почти драматические представления, из Ветхого завета особенно, тоже совершались по временам...» [Выделение моё. - Л.] (224-225; 14).

«Назидательное и даровое представление народу» от лица Достоевского только ещё возглашено Иваном Карамазовым, но на самом-то деле оно уже идёт, в нём уже обозначены время и место действия, причём, последнее имеет свою, и довольно обширную «географию», и «география» эта решительно выставлена под мистическим знаком Дантова предъадья, и сводит в одно сразу четыре города, четыре столицы: Париж, Рим, Москву и... Санкт-Петербург. На последний указывает не только как бы мимоходом брошенное «в допетровскую старину», но и замечательное, из «случайных», совпадение: заголовок романа Виктора Гюго, «Собор Парижской Богоматери» почти в точности повторяет привычное для русского читателя обозначение имени петровской, «прафаустовой» столицы Империи – СПб. Не стоит с порога отмахиваться от «игры в слова» – она вполне в духе автора «Собора», ею наполнен весь этот роман, что бросается в глаза даже беглому читателю, а уж Достоевскому...

Пару-тройку примеров, Читатель, из «СПБ», и поспешим дале. Вот, ватага школяров и сорванцов дразнит проходящих по улице архидьякона Клода Фролло и Квазимодо: «Eia! Eia! Clandius cum claudo» («Гляди, гляди - идет Клод с хромым»); аллитерация богатейшая, исполненная аллюзий на всю глубину истории: у Гюго не раз вспоминается Флавий Клавдий Юлиан, более известный как Юлиан Отступник, один из исторических антихристов, провозглашенный в 360 году императором в Париже; Клавдий – родовое имя многих римских императоров, в том числе и Нерона, вовсе «зверского» персонажа, мечтавшего, кстати, перевести столицу империи из Рима на восток, в Иерусалим. Тот же Клод Фролло, признаваясь Людовику XI в неуспехе поисков философского камня, объявляет, что если бы бы эта цель была им достигнута, «то короля Франции звали бы Клодом [Claudius], а не Людовиком <...> Впрочем, что я говорю, <...> на что мне французский престол, когда я властен был бы восстановить Восточную империю?»****. Диалог между капитаном Фебом и ещё одним персонажем: « - Куда же мы пойдем? - спросил Феб. - В кабак “Яблоко Евы”? - Не стоит, капитан, пойдем лучше в “Старую науку” – старуха, распиливающая дужку. Это ребус. Люблю такие названия»*****. («Vieille science» – «Старая наука». Фонетически похожа на «Vieille (qui) scie anse» – старуха, распиливающая дужку (франц.).)

В шутку: люблю ребусы, а также и иные кабаки с трактирами! Но если всерьёз, то примеров аллитерационной и аллюзивной игры, которую гениальный читатель Достоевский подметил у Гюго, да и подхватил – много, приведёнными цитатами дело не исчерпывается, и об этом будет ещё. Важен факт: вывеска скотопригоньевского трактира «Столичный город», в котором Иван Карамазов начинает постановку своей мистерии, несёт в себе куда больше смыслов, чем видится не только беглому, но часто и «деликатному» читателю. Войдя в уездный трактир, читатель очутывается в анфиладе, проникающей глубины мировых религии, истории, географии, литературы, перед ним раскрываются улицы и площади не только и не столько «Севильи», но, и в первую очередь, перечисленных столиц – Санкт-Петербурга, Парижа, Рима, Москвы, некоего «всемирного города», некоей «всемирной столицы»... О Москве времён «допетровской старины», о доромановской Москве смутного времени, со всеми, сколько бы их ни было, Лжедмитриями, самозванцами, антихристами русской истории уже говорилось в своём месте, но и здесь, берусь утверждать, она помянута вовсе не случайно и, как представляется, в теснейшей связи и с городом Парижем, и с романом «Собор Парижской Богоматери», и, неразрывно... с адом.

Париж... Из Парижа Пётр Александрович Миусов привез весть о самых страшных из анархистов и социалистов, о новых революционерах, о социалистах-христианах, поднявших оброненное католическим Римом его поблекшее знамя. В «Посмертных записках» Гюго оставит зарисовки заседаний Национального Собрания 1848 года, с фигурами и лицами Прудона, Пьера Леру, Ламеннэ, Луи Блана... Трогательная картинка иной раз возникает в этих «Записках»: «Ламене до конца прослушал речь Прудона, проводя по глазам своим красным платком, будто вытирая слезы»******. Столица мировой моровой язвы, революции, чудовища с обнажонной женской грудью, увешанного миллионом снесенных голов, может позволить себе утереть человеколюбивую слезу красным платком...

Такое, вот, «литературное предисловие» начал Иван, приготовляя брата своего Алексея к Поэме, которая не записана, потому что Иван «никогда в жизни <...> не сочинил даже двух стихов» (224; 14), хотя, как известно, поэмы о «мёртвых душах» вовсе не обязательно излагать хореем, ямбом и проч. Иван «выдумал и запомнил» Поэму – этого для него отчего-то довольно, и в этой изустности следует поискать потайную дверцу к Достоевскому, слишком уж она значима и значаща, как и всякая мелочь в преддверии грандиозного.

Иван, с первых же слов, допускает две ошибки, и каждая из них отсылает к «Собору Парижской Богоматери» Гюго. Ошибка первая. Установляя время действия своей Поэмы, Иван говорит: «действие у меня происходит в шестнадцатом столетии... тогда как раз было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы... Во Франции...», и т.д.. Эта «оговорка» Ивана автоматически переносит время действия «Собора Парижской Богоматери» из пятнадцатого века на столетие вперёд. Наивно было бы предполагать, что Достоевский не удосужился раскрыть роман Гюго, где, на первой же странице, обнаруживается следующая фраза: «Между тем день 6 января 1482 года отнюдь не был днем, о котором могла бы хранить память история» [Выделение моё. - Л.]*******. Выходит, Иван запомнил этот день и этот год именно так, как и было предложено Виктором Гюго: он плохо запомнил то, что не нужно истории, не обязательно помнить спустя без малого 400 лет. С другой стороны, нельзя исключить и того, что Достоевский, сознавая, что ошибка Ивана будет замечена читателем, спрятал в неё и нечто другое, нечто большее. Например, ткнул «лишний раз» в единственного слушателя Поэмы, Алёшу, который уже отмечен в роли слабого на память «агиографа». Ладно, Алёша – недоучившийся гимназист, но Иван-то, о котором объявлено, что он «молодой человек, столь ученый, столь гордый и осторожный на вид» (16;14), - выпускник Московского университета, философ, историк, и с такой серьёзной школой, как уличный репортёр, чья профессия, прежде всего – точность факта! Напомню и ещё о нём: «молодой человек не потерялся нисколько и добился-таки работы, сперва уроками в двугривенный, а потом бегая по редакциям газет и доставляя статейки в десять строчек об уличных происшествиях, за подписью “Очевидец”» (15;14). Подчеркну: Очевидец!

Словом, есть о чём задуматься, есть что копнуть – было бы чем осмыслить! Порывшись, и основательно, в залежах окаменелостей, оставленных «заведующими Достоевским», ничего удовлетворительного не обнаружил: пишут-пишут, печатают-печатают, книжек – с Вавилонскую башню, а толку на шляпную картонку. Вот, Иван ничего из Поэмы не записал, о тиражах не задумывался, ему будто бы просто и простодушно даровано авторство Поэмы как сугубо устного сочинения, не отданного во власть печатного станка, но... Открываю Пятую книгу «Собора Парижской Богоматери» (Поэма Ивана также и по случаю оказалась помещена в Пятую книгу «Братьев Карамазовых»), и натыкаюсь: «Вот это убьет то. Книга убьет здание»; перечитываю раз и другой и третий, и понимаю, для чего Достоевскому понадобились – в первых же строках «литературного предисловия» к Поэме – «ошибки» Ивана.

Итак, Гюго бросает своего демонического героя, Клода Фролло, на поисках философского камня, с помощью коего он «властен был бы восстановить Восточную империю», и пускается в продолжительное, историко-философское рассуждение, выставленное под знаменем «Книга убьет здание». Пробираясь из глубин по-своему понимаемых истории и религии, Гюго (это именно сам Гюго, а не один из его персонажей, даже не повествователь) излагает свой «символ веры»: «... в течение первых шести тысяч лет <...> зодчество было величайшей книгой рода человеческого. <...> Каждая цивилизация начинается с теократии и заканчивается демократией. Этот закон последовательного перехода от единовластия к свободе заключен и в зодчестве» [Выделение моё. - Л.]********.

Вырвем – с кровью вырвем – этот тезис Виктора Гюго, приколотим его на врата главного входа в Севильский собор, Пуэрто Майор, пользоваться которым имели привилегию исключительно особы королевской крови и сеньор кардинал, и поглядим – повнимательней поглядим, что ещё вбито мятежным французом во вставную челюсть «Собора Парижской Богоматери»!

«Церковная кафедра и манускрипт, изустное слово и слово рукописное били тревогу перед словом печатным. То вопль пророка, который уже слышит, как шумит и бурлит освобождающееся человечество, которое уже видит то время, когда разум пошатнет веру, свободная мысль свергнет с пьедестала религию, когда мир стряхнет с себя иго Рима. То было предсказание философа, который видит, как человеческая мысль, ставшая летучей при помощи печати, уносится, подобно пару, из-под стеклянного колпака теократии. <...> Это значит то, что <...> печатный станок убьет церковь» [Выделение моё. - Л.] (144)*********.

«... всякая идея, будь то идея религиозная или философская, стремится увековечить себя <...>. И как не надежно это бессмертие, доверенное рукописи! <...> Для уничтожения слова, написанного на бумаге, достаточно факела или варвара. Для разрушения слова, высеченного из камня, необходим общественный переворот или возмущение стихии. <...> изобретение книгопечатания – это <...> зародыш всех революций. <...> Это означает, что тот символический змий, который со времен Адама олицетворял разум, окончательно и бесповоротно сменил кожу» [Выделение моё. - Л.] (150).

«... мысль <...> становится почти неизгладимой. Утратив прочность, она приобрела живучесть. Долговечность она сменяет на бессмертие. <...> Уже с XVI столетия болезнь зодчества вполне очевидна <...> именно эту эпоху упадка именуют эпохой Возрождения. <...> И вот это заходящее солнце мы принимаем за утреннюю зарю» [Выделение моё. - Л.] (151).

«Ересиархи средневековья пробили уже широкие бреши в католицизме. Шестнадцатый век окончательно сокрушает единство церкви. До книгопечатания реформация была бы лишь расколом; книгопечатание превратило ее в революцию. Уничтожьте печатный станок – и ересь обессилена» [Выделение моё. - Л.] (152).

«Начиная с шестнадцатого столетия, печать, сравнявшись <...> со слабеющим зодчеством <...> убивает его. В семнадцатом она уже могущественна, что в силах задать миру празднество великого литературного века. В восемнадцатом <...> она вновь хватается за старый меч Лютера, вооружая им Вольтера <...>. К концу восемнадцатого века печать ниспровергла все старое. В девятнадцатом столетии она начинает строить заново» [Выделение моё. - Л.] (153).

Ergo, по Виктору Гюго, «каждая цивилизация начинается с теократии и заканчивается демократией». Шестнадцатое столетие сокрушило единство церкви, но на нём история не кончается, и Достоевский сам свидетель и очевидец – к какому концу ведёт дело «цивилизации». Для Достоевского формула Гюго неприемлема, он зовёт своего читателя опомниться, увидеть и «начала», и «концы» этого узла. Позволяя Ивану совершить ошибку в датировке романного события «Собора Парижской Богоматери», Достоевский насильно, чуть не за уши втаскивает читателя в пределы «Собора», художественное время которого вольно прогуливаться из XV века в XIX-й, фактически он открывает феномен гипертекста, но что же Иван, где место этого персонажа и его сочинения, его Поэмы в столь сложной и, одновременно, очевидно простой коллизии?

Для Ивана XVI столетие – порубежный знак, символизирующий обречённость Великого инквизитора и его дела – сатанинской «теократии» с её «чудесами», однако не в силу победоносного пришествия Гостя, а только и именно потому, что на смену формации «католического» муравейника выступила сила новейшая, «пала звезда». Прочиталось где-то, что, мол, Он в Ивановой Поэме «мог бы прийти на день раньше» – до того, как кардинал инквизитор сжёг сотню «еретиков», и это «опоздание», дескать, бросает тень на молчаливый образ Пришлеца. Странная эта сослагательность, но, однако, и эдакое может навести на раздумье, например: для чего Гость появился по факту явления «страшной новой ереси», явился в отдалении от неё – географически, но и чуть не вестником её к «устаревшему» с тайным его сатанизмом кардиналу, и явился «не тем сошествием», не обетованным? Возразится, что, дескать, не еретики, а «оставшиеся верными» ждали и звали Его. Так ведь и не еретикам новым, что «стали богохульно отрицать чудеса» (226; 14), чудо воскрешения девочки пропрестидижитировано, а тем, кто остался добровольно верен обманному царству Великого инквизитора.

Обозначенный «шестнадцатым столетием» конец «теократии» Великого инквизитора выставляет во фронт, если принять законное расширение в сторону «Собора Парижской Богоматери», начало «демократии», предвестие «социал-христианства», усовершенствование и развитие царства Антихриста, дело вновь начатого в девятнадцатом столетии «Вавилонского» строительства. Отчеркну: «усовершенствование и развитие» вовсе не значат отмены и изничтожения достигнутого трудами Великого инквизитора и его сподвижников. Тот же Монтень мудро отметил присущее всем временам: «И с точки зрения религии, и с точки зрения политики, легче держать в покорности и послушании души простые, недерзающие, нежели любопытные и искушенные в делах человеческих и божественных»**********.

И вот что скажу я тебе, Читатель, объясняя простодушное дарование Ивану авторства Поэмы именно как устного сочинения, не отданного во власть печатного станка, скажу словами Виктора Гюго, в произвольной компиляции: «Уничтожьте печатный станок – и ересь обессилена, не надежно это бессмертие, доверенное рукописи! Для уничтожения слова, написанного на бумаге, достаточно факела или варвара». А это означает, что «тот символический змий, который со времен Адама олицетворял разум, окончательно и бесповоротно сменил кожу», в который раз.

Иван шкурой своей, «эпидермой» ощущает тленность печатного слова, он отказывается записать свою Поэму, он передаёт её словом. Иван не вавилонский строитель, он лишь очевидец и репортёр, он философ и пророк подготовившегося строительства – очередной попытки обезумевшего человечества низвести Небеса на землю, утвердить новейшую ересь «человеколюбивого, практического, справедливого христианства», религии, в которой все поголовно связаны круговой порукой вины – друг за друга и за всех, где все – нераскаянные Каины. Строитель от печатного станка – это Мишка Ракитин, автор пущенного в тираж «Жития» Зосимы, будущий журналист и «русский критик» «с благородством направления» (27; 15), «с социалистическим оттенком» (77; 14), будущий владелец капитального дома в Санкт-Петербурге, что «у Нового Каменного моста через Неву» (77; 14). Ивану «еще из классов» известно, что долговечное, «каменное» слово Церкви порушено «бессмертным» словом ересиархов-«демократов», но ему известно и то, что для уничтожения слова, преданного бумаге, довольно искры из ада, и потому слово Ивана, слово Великого инквизитора (Гость ведь молчит, и молчание это более чем красноречиво) ищет себе нового воплощения и продолжения, вне посредства камня и бумаги, оно выпущено из Поэмы в романную живую жизнь, к деятелю, выяснению коего это слово и служит. Оно передаётся, как и поцелуй – от уст устам.

Это, Читатель, в первом приближении, всё по вопросу первой ошибки Ивана Карамазова в его «литературном предисловии» к Поэме. Но вот настал и черёд ошибки второй, напомню, что говорит Алёше Иван: «В “Notre Dame de Paris” у Виктора Гюго в честь рождения французского дофина...» (225; 14). На самом деле действие «Собора Парижской Богоматери» открывается с упоминания о фламандском посольстве, которое было уполномочено «заключить брак между дофином и Маргаритой Фландрской», и совпавшем с пребыванием послов главном событии, «которое 6 января “взволновало всю чернь Парижа”». Событие это «было двойное празднество, объединившее с незапамятных времен праздник Крещения с праздником шутов»***********.

Достоевскому очень нужна была вторая ошибка Ивана: кто-то непременно должен был «родиться», войти в мiр из уездного трактиришки с вывескою «Столичный город», в честь чьего-то «рождения» подготовлена великолепная мистерия, в которой смешивается «в одно» Богоявление и всенародно обожаемое бесовство.

Как верно, хотя и по другому поводу заметил Виктор Гюго: «И вот это заходящее солнце мы принимаем за утреннюю зарю». Подписываюсь.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Епископ Иларион (Алфеев). Христос – Победитель ада. Тема сошествия во ад в восточно-христианской традиции. СПб.: Алетейя, 2005. С. 320.

*** Милосердный суд пресвятой и всемилостивой девы Марии (франц.).

**** Виктор Гюго. Собор Парижской богоматери. // В.Гюго. Избранные произведения в 2 тт. М.-Л., 1952. Т. I. С. 141.

***** Там же. С. 235.

****** В.Гюго. Национальное собрание. // В.Гюго. Посмертные записки. 1838-1875. М., 2007. С. 226.

******* Виктор Гюго. Собор Парижской богоматери. // В.Гюго. Избранные произведения в 2 тт. М.-Л., 1952. Т. I. С. 5.

******** Там же. С. 146.

********* Номера страниц даны по: Виктор Гюго. Собор Парижской богоматери. // В.Гюго. Избранные произведения в 2 тт. М.-Л., 1952. Т. I.

********** Монтень. Опыты: В 3кн. 2-е изд. М.: Наука, 1981. Кн. 2. С. 442.

*********** Виктор Гюго. Собор Парижской богоматери. // В.Гюго. Избранные произведения в 2 тт. М.-Л., 1952. Т. I. С. 5.

 

 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    М i р ловил меня, но не поймал; ты сам лезешь м i ру в пасть, а он от тебя отплёвывается. Г.Сковорода Свободы нет, есть…

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    Жизнь... подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные – торговать, а самые лучшие приходят как зрители. Пифагор 9.…

  • САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

    Свобода нужна не для блага народа, а для развлечения. Б.Шоу … у Достоевского люди не едят, чтобы говорить о Боге, у Чехова…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 36 comments