likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Всевидящее Око

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик: Анфилада Зосимовой келейки-2

 

Делайте, дондеже день есть, приидет нощь,

егда никтоже может делати...

Евангелие от Иоанна (9, 4)

 

Как-то, на склоне лет, в разговоре с Орестом Миллером Достоевский, вспоминая петрашевскую "старину", обронил многозначительное: "Многие обстоятельства совершенно ускользнули; целый заговор пропал"*. Там, в 1849-м, и верно, многое "пропало", но не окончательно: по некоторым исследованиям выходит, что Достоевский был причастен к попытке поставить тайную типографию и, будь таковая обнаружена, возможно приговор к расстрелянию был бы исполнен. С того морозного утра на Семёновском плацу минуло сорок лет, а состарившийся заговорщик всё так же верен своей отчаянной надежде: "Мы будем вместе с Христом!"

Достоевский, в одиночку, продолжает вести новый заговор, и "Записки" Алексея Карамазова - важнейшая, самая потаённая и, в то же время, самая открытая к прочтению его часть. Великое творение русского гения стоит того, чтобы задаться вопросами: для чего Достоевский дал в романе два "жития", для чего авторство этих текстов отдал двум друзьям, двум русским мальчикам - Алёше Карамазову и Михаилу Ракитину; почему Карамазовский текст выставлен на вид, а Ракитинский спрятан; для чего текст явного лицемера Ракитина получил благословение священноначалия и скандальную известность в романной публике, а "Из-житие" Карамазова осталось под спудом на межроманное тринадцатилетие?..

 

Комментаторы ПСС Достоевского, ища обоснования очевидно неудачному с точки зрения достоевистской догмы авторству Алексея Карамазова, выводят: "По первоначальному плану старец Зосима, по-видимому, сам должен был "записать" свои предсмертные поучения <...>. В ходе обдумывания шестой книги Достоевский отказался от этого. Автор, очевидно, счел маловероятным, чтобы слабый и больной старец был в состоянии сам писать свое завещание, и поручил записать предсмертное слово Зосимы Алеше, добавив и прежде записанные им рассказы и поучения" [Выделение моё. - Л.] (426; 15)**.

"Физиологические" объяснения смехотворны, но иных нет. Подразумеваемое противопоставление - "слабый и больной" Зосима и "здоровый и сильный" Алёша - сходу обнажает духовную слабость и нравственную болезнь (маловерие, метания, ложь) Алёши, его неспособность ("сколько смог запомнить") достоверно изложить завещание старца. Это к несостоятельности академического комментария, но что в тексте романа? Первая же попытка всерьёз разобраться в писаниях Алексея Карамазова разрушает "канонический" образ их автора. Вот, Алёша выписывает из Зосимовых воспоминаний, как тот, в юности, в начальном монашеском служении своём ходил "с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние" (267; 14). Зосима вспоминает встречу с юношей-бурлаком: "И рассказал я ему, как приходил раз медведь к великому святому, спасавшемуся в лесу, в малой келейке, и умилился над ним великий святой, бесстрашно вышел к нему и подал ему хлеба кусок: "Ступай, дескать, Христос с тобой", и отшел свирепый зверь послушно и кротко, вреда не сделав. И умилился юноша на то, что отошел, вреда не сделав, и что и с ним Христос" [Выделение моё. - Л.] (268; 14).

Источник этой побасенки хорошо известен - это "Житие Преподобного Сергия Радонежского". Первое житие Сергия, составленное Епифанием Премудрым (первая половина XV в.) неоднократно переиздавалось в XIX веке, перерабатывалось, в авторах переработок заметны Пахомий Логофет, митрополиты Московские Платон (Левшин), Филарет (Дроздов) и другие. В моей библиотеке есть житие Сергия, составленное иеромонахом Никоном (Рождественским), впоследствии архиепископом Вологодским и Тотемским, юбилейный, к 600-летию со дня преставления Сергия, репринт с издания 1903 года. Издатель (Троице-Сергиева Лавра) указывает в предисловии, что труд иеромонаха Никона обладает, среди прочих достоинств, полнотой материала, а также преподаёт читателям "и некоторые нравственные назидания, органично вытекающие из житийного повествования". Вот как в нём описывается знаменитая сцена с медведем: "...

Преподобный благодарил Бога, что послал ему лютого зверя на утешение, и, памятуя слово Писания: блажен иже и скоты милует, - привык миловать зверя; он делил с ним последний кусок <...> Так упражнял себя угодник Божий в отречении от самых необходимых потребностей, "а может быть", говорит святитель Филарет, "в сем мирном обращении с свирепою тварью, с назиданием души своей, созерцал он следы первоначального повиновения всех тварей невинному человеку" <...> "Чего не может сделать добродетель?" рассуждает святитель Платон. "Думаю, что дикие звери ныне стали свирепы от жестокости наших нравов; а любовь и добродетель могут эту свирепость преложить в кротость и покорность" <...> Согрешил человек - помрачился в нем образ Божий, и неразумныя твари не стали уже узнавать его. Не послушался человек заповеди Божией, перестали и ему повиноваться твари земныя" [Выделение моё. - Л.]***.

Ликушин, повторюсь, никакой богослов, но принять, что литературный старец, выписанный Достоевским, мог прилгать, на Преподобного Сергия, "благословляющего" медведя словами "ступай, Христос с тобой", а через Сергия - на всё Православие, - никак не могу. А вот в то, что 19-летний мальчишка-"агиограф", ни черта ни в Зосиме, ни в Православии не понявший, перелгал - это другое дело. Это, и для этого мальчишки - нормально, повторю - для мальчишки, но не для "русских критиков", всерьёз и истово молящихся на "икону благословения медведя".

Но и это в "звериной" теме не всё, что может и должно обратить на себя самое пристальное внимание. Вот, выписывает "кроткий да ранний человеколюбец" Алёша в главке "О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным": "Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя - увы, почти всяк из нас!" [Выделение моё. - Л.] (289; 14). Экое человеконенавистничество! Напомню, Читатель, азбучное: и звери видели в первом появившимся на земле человеке, Адаме, "светлый образ Божий", ощущали "дивное благоухание сего образа"****. Нешто, Читатель, и впрямь легко уверовать и принять, что слова эти - о "гноящем землю своим появлением человеке" и вправду Достоевский мог отдать персонажу, выставленному как идеал русского инока? Но ведь это хула на Бога-Творца!

Нет, конечно, не видя лица и не ощущая руки автора "Записок" Алексея Карамазова, не понимая роли этого персонажа в романном целом, вероятно, легко и просто упрекнуть Достоевского в искажении Православия, в незнании старчества и старцев, что, например, (весьма деликатно, кстати) сделал один из высших и последних чиновников Святого Синода князь Жевахов: "В представлении русского народа "старец" есть человек, ниспосланный Самим Богом для врачевания этих тонких душевных переживаний и страданий духа, непонятных среднему человеку, не усваиваемых никаким знанием, не постигаемых никакою наукою. Их может понять только обладающий даром прозорливости, наделённый особыми дарами благодати Божией человек, растворивший своё сердце такою любовью к человечеству, какая позволила ему вместить всю полноту его страданий... Таким старцем был Амвросий Оптинский, ставший прототипом Зосимы Достоевского в "Братьях Карамазовых", прототипом, к сожалению, неудачным, ибо Достоевский знал о "старцах" только понаслышке и с сущностью иночества был незнаком" [Выделение моё. - Л.]*****.

Одно дело отказаться признать в искажонном Зосиме православного монаха, и совсем иное выдавать "Записки" Алексея Карамазова за "святое" и "православное", выделывать из выморочного "агиографа" икону. Одно дело - представителю Церкви объявить, что Зосима "не наш", другое - исследователю понять, отчего так, что за этим стоит, почему Достоевский позволил Алексею Карамазову выписать русского инока Зосиму "не нашим"; сознать, в конце концов, что не только Зосима выписан в "Записках", что это квази-житие создано именно таким, может быть, только с одной целью - для выяснения главного героя, для решения главной задачи, обозначенной в авторском предисловии! В достоевистике обе позиции - Зосима "не вполне православный старц" (т.е. не старец вовсе) и "Алексей Карамазов - автор вполне канонического жития святого, и сам свят" представлены вполне, и вполне, кажется, уживаются одна с другой. Вот, главная по старшинству из "житийщиков", г-жа Ветловская, пишет: "В своих письмах Достоевский называет "опровержением" Ивана предсмертную исповедь старца <...>. Слова Достоевского были поняты почти всеми позднейшими исследователями буквально. Но это не вполне соответствует истине. Обычно обходят серьёзным вниманием другие слова Достоевского о том, что опровержением Ивана служит "весь роман" (27, 48), обходят и соответствующие свидетельства в письмах: "... мне в романе предстояло провести несколько идей и положений, которые, как я боялся, им ("Русскому вестнику") будут не очень по нутру, ибо до окончания романа, действительно, можно эти идеи и положения понять превратно..."" [Выделение моё. - Л.]******.

Г-жа Ветловская не замечает, что она сама в себе - голое противоречие, уже потому, что для неё "весь роман" ограничен первым рассказом, а во второй и главный рассказ, ненаписанный, с Алёшей-террористом и революционером, она "не верит"; для г-жи Ветловской и Алёша "свят", и перелганный им Зосима "свят"; для неё роман изначально разделён на "идеологическое" и "детективщину", но опровержением Ивану и "устам, говорящим гордо и богохульно" является "весь роман" целиком, а не только книга "Русский инок"...

"Ужитие" этих нелепостей столь же ослепительно, сколь ложны обе тенденции, господствующие в достоевсковедении: по первой выходит, что гений Достоевский "не справился" с задачей изображения русского инока; по второй - что Достоевский в ту же меру неправославен, как и автор "Записок"; по первой - Достоевский "не вполне гениален", по второй "православность" Достоевского "восполняется" его толкователями, дописывается - где умалчиванием, а где казуистикой измышлений. В процитированном Ветловской письме Достоевский недвусмысленно указал на свою готовность пожертвовать сиюминутным читательским и редакторским недоумением (и раздражением), чтобы вполне разрешить главную свою задачу - выяснение образа главного героя в его развитии и до конца. Но вовсе уже странно прочитывать, как некая, к примеру, Е.Сосницкая уверяет, что "Алеша Карамазов, главный герой романа, предстает перед нами человеком с уже сложившимися убеждениями"*******. Это на хрестоматийной, на "двухрублёвой"-то, бескомпромиссной развилке между верой в Бога и антихристовым устремлением к Вавилонской башне можно прочесть "сложившиеся убеждения"?!

В очередной раз повторю: опровержение лжи в ней самой и находится - стоит только захотеть её отыскать. "Весь роман" - он именно весь, без изъятий, включая и ложь Ивана, и "опровержение" этой лжи от Алексея, включая предисловие от Автора с обозначенной двуроманностью "Братьев Карамазовых", и всё, что нам осталось от замысла ненаписанного второго рассказа. "Опровержение лжи" и есть, собственно, главная задача Достоевского, она же имеет другое обозначение, именно - выяснение главного героя "Братьев Карамазовых", его судьбы, его убеждений (во всей их переменчивости и трансформациях), его жизни, его падений и восставаний...

Достоевский предупредил и редакторское раздражение, и читательское недоумение - в самом начале романа, голосом г-на Рассказчика предупредил, в главке "Старцы", объясняя старчество как явление: "это испытанное и уже тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое орудие, так что иного, пожалуй, приведет вместо смирения и окончательного самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости, то есть к цепям, а не к свободе" [Выделение моё. - Л.] (27; 14).

Привычно этот, вершащий рассуждение о старчестве пассаж прочитывается "общо", в отрыве от романного действия. При этом вовсе не берётся в расчёт, что в романе, в той или иной степени приближения к читателю выставлены два персонажа, которые избрали себе Зосиму в старцы, добровольно приняли "этот искус", "эту страшную школу жизни" (26; 14) - это непослушник Алексей Карамазов и тень Зосимы, послушник Порфирий. И здесь, в этой точке необходимо совершить следующий (и всё тот же, по сути, выбор): либо Достоевский в его романной маске - г-не Рассказчике обратился в дидакта, сыплющего пустенькими сентенциями, либо выставленное им "обоюдоострое орудие" начинает действовать, слетает, подобно гробу из легенды о непослушном афонском послушнике со своего места и вершит "волю Божию", служит к выяснению героя. Думается, что послушник Зосимы Порфирий в этом отношении - вне всех и всяческих подозрений, но тогда...

Тогда Алексей Карамазов, в своём уединении, подрагивающей рукою выведет на бумаге от имени и от лица старца Зосимы: "... много в монашестве смиренных и кротких, жаждущих уединения и пламенной в тишине молитвы. На сих меньше указывают и даже обходят молчанием вовсе, и сколь подивились бы, если скажу, что от сих кротких и жаждущих уединенной молитвы выйдет, может быть, еще раз спасение земли русской! Ибо воистину приготовлены в тишине "на день и час, и месяц и год". Образ Христов хранят пока в уединении своем благолепно и неискаженно, в чистоте правды божией, от древнейших отцов, апостолов и мучеников, и, когда надо будет, явят его поколебавшейся правде мира. Сия мысль великая. От востока звезда сия воссияет" (284; 14).

И ещё выведет - от лица и от имени таящегося убийцы, Таинственного посетителя: "Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей целостности. Но непременно будет так, что придет срок и сему страшному уединению, и поймут все разом, как неестественно отделились один от другого. Таково уже будет веяние времени, и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели. Тогда и явится знамение сына человеческого на небеси... Но до тех пор надо все-таки знамя беречь и нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль..." [Выделение моё. - Л.] (276; 14). Не будет большой натяжкой перенести сюда, к чаянью "подвига", заключение таящегося убийцы об искажонной до инквизиторского формуле Маркела, по которой будто бы выходит, что "всякий человек за всех и за вся виноват": "Когда люди эту мысль поймут, то настанет для них царствие небесное уже не в мечте, а в самом деле" [Выделение моё. - Л.] (275; 14).

Странным представляется это едино- и "великомыслие" человекоубийцы и старца, но его принимают, стыдливо закрывая глаза на "погрешности" изложения Достоевским "великой мысли", отказывая себе задаться вопросами: что это за "еще раз спасение земли русской", что это за "целостность" во всеобщей вине, что за путь от "уединения" к "естественному единению", что это за "когда надо будет" и "в самом деле", кому именно "надо будет", чтобы "люди психически повернулись на другую дорогу", что это за "правда мира", но не Божья, что за "мысль", но не вера, что за строчной восток и какая звезда от него "воссияет", что за подчинённые человеческому "надо" "образ Христов" и "знамение сына человеческого"...

Да полно, Читатель, вслушайся - монах ли это, старец ли это возглашает коммунистскую мысль о "служении человечеству":  "Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же мы видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: "Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай" - вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на преумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных - зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности еще не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояния, передает по воздуху мысли. Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу как преумножение и скорое утоление потребностей искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием <...>. У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю я вас: свободен ли такой человек? Я знал одного "борца за идею", который сам рассказывал мне, что, когда лишили его в тюрьме табаку, то он <...> чуть не пошел и не предал свою "идею", чтобы только дали ему табаку. А ведь этакой говорит: "За человечество бороться иду". Но куда такой пойдет и на что он способен? На скорый поступок разве, а долго не вытерпит. И не дивно, что вместо свободы впали в рабство, а вместо служения братолюбию и человеческому единению впали, напротив, в отъединение и уединение, как говорил мне в юности моей таинственный гость и учитель мой. А потому в мире всё более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей и воистину встречается мысль сия даже уже с насмешкой..." [Выделение моё. - Л.] (284-285; 14).

Монах и старец, в изображении столь полного погружения в мiр, с обличением "свободы в правах", но без "хлебов", с упрёком негодному "борцу за идею", с указанием на "величие мысли" "служения человечеству", проповедующий всю эту ересь - немыслим в Православии. Бросить в лицо этакому монаху и старцу "розовое христианство" и "хилиазм" - остаться в рамках дипломатического этикета (Константин Леонтьев, известно - был большим дипломатом). Место этакому монаху и старцу, не взирая на преклонные года его, - в Спасо-Евфимиевом мужском монастыре, что в городе Суздале, где имелось арестантское отделение, устроенное для заключения лиц, совершивших преступления против веры********. Но вот, Читатель, напомню привезённое помещиком Миусовым из революцьонерского Парижа известие о некоей будто бы сугубо европейской новинке: "Мы <...> собственно этих всех социалистов - анархистов, безбожников и революционеров - не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всех опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника" [Выделение моё. - Л.] (62; 14).

Повторю, Читатель, вопрошание к тебе: верно ли старец Зосима говорил эдакое, не закралась ли невеликая мысль, что социал-христианская проповедь эта принадлежит перу мальчишки-"агиографа"? Не русское, возразишь, явление? Отчего же! Был, к примеру, такой господин - Николай Васильевич Соколов (1832-1889), гвардейский офицер, слушатель Академии Генерального штаба, отличился на Кавказе, участвуя в войне с Шамилем. В 1860 году г-н Соколов съездил в отпуск в Париж, где познакомился с анархистом Прудоном, а в 1862-м вышел в отставку в чине подполковника да и занялся журналистской деятельностью. Перу г-на Соколова (совместно с В.Зайцевым) принадлежит получившая скандальную известность книга "Отщепенцы", по недосмотру цензоров выпущенная в свет в 1866 году, в Санкт-Петербурге, как раз под каракозовский выстрел в Александра II. Тираж книги был изъят, автора также "изъяли" из жизни и заперли в одиночке Петропавловской крепости, но - факт, но - огласка! Книга эта - "Отщепенцы" - квинтессенция всей, наверное, европейской социал-христианской мысли той поры. Достоевский не мог о ней не знать. Что же пропагировал отставной лейб-гвардии подполковник? "Собственность, - говорит Иоанн Златоуст, - будет законна и справедлива только в том случае, когда мы будем пользоваться ею сообща"*********; "Но слышали ли вы, что сказал Спаситель: горе вам, богатые, имеющие отраду. <...> Вскоре церковь забыла евангелие и обратилась в язычество, т.е. стала служить насилию и проповедывать лихоимство. Но сектаторы 10 веков сряду выступали против нее и напоминали людям, что не тому учит евангелие, которому они поклоняются, не в том состоит христианство, членами которого они себя считают. И что же? Все они умерли, кто на костре, кто на плахе, и после погибели последнего из них не являлось более сектаторов, не было больше религиозных революционеров, отщепенцев во имя евангелия. <...> Голос правды, голос Спасителя, Златоустов, Григориев и Василиев, голос Вальда и Мюнцера замолк навсегда. Неужели они боролись тщетно, умерли бесполезно? <...> Но нет, деятельность их прошла не даром!"**********.

Читатель! извини, Ликушина за оглушонность твою истлевшими лозунгами, не то хотел сказать тебе безумец последнего времени, а лишь одна только мысль терзает изъязвлённую "возвращением времён" душу: в образе главного героя наконец проявилось некоторое движение, тобою наверно незамеченное. Говоря о "борце за идею", нетвёрдом бойце, агиограф проговаривается: "А ведь этакой говорит: "За человечество бороться иду". Но куда такой пойдет и на что он способен? На скорый поступок разве, а долго не вытерпит". Автор "Записок", кажется, в момент записывания этой мысли своей, взошёл на критическую ступеньку своего эшафота, осознал тщетность "скорого подвига" и достиг пределов муки своей, бездны, в которую окунулся: "Искуплю всё сею тайною мукой моею" (279; 14).

Это страшная наука, Читатель, наука, которой научил "агиографа" "таинственный гость" Зосимы и "учитель его". "Его" - означает Алексея Карамазова.

Подпись - в прорехе анфилады, в пройме, только брезжится...

* Цит. по: Е.Дрыжакова. По живым следам Достоевского. СПб., 2008. С. 103.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Житие и подвиги Преподобнаго и Богоноснаго отца нашего Сергия Игумена Радонежского и всея России чудотворца. Тр.-Сергиева Лавра. 1990. С. 61-62.

**** Там же. С. 62.

***** Князь Н.Д. Жевахов. Воспоминания. М., 1993. Т.I. С. 205.

****** В.Е. Ветловская. Роман Ф.М. Достоевского "Братья Карамазовы". СПб., 2007. С. 151.

******* Цит. по: Достоевский и современность. Вел. Новгород. 2002. С.170.

******** См.: Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году. Материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви. / Сост., автор предисловия и комментариев М.А. Бабкин. М., 2008. С. 358.

********* Н.В. Соколов. Отщепенцы. // Шестидесятники. М., 1984. С. 293.

********** Там же. С. 224.


Tags: Достоевский, литературоведение
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • АсЬ

    Не столь давно выставлялось здесь некое моё (немногословное, что редкость) рассуждение о картинке Ильи Репина «Искушение», с гусаром и…