?

Log in

No account? Create an account
БуНТ в ПЕтЛИЦЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

November 28th, 2017


Previous Entry Share Next Entry
12:21 pm - БуНТ в ПЕтЛИЦЕ
…народного образования.
ч.I
Миф, не верящий в миф.
И.Лапин
По вере Фридриха Нитше иным из нас грозит «вечное возвращение» и ничего более того, то есть, переводя на язык г-на Галковского – «бесконечный» тупик. 1 В какой-то мере странность эта может оказаться близкой к действительному «положению вещей», если, опять же, судить по некоторым сведениям, долетающим из одной специфической области, именно которой занимается наука физика. Бог, конечно со всем этим, то есть «ну его» и «пусть будет как есть», от себя же всё-таки прибавлю одну копеечку (пока мальчишки не отняли): для всякого возвращения, пускай даже не вечного, а хотя бы временного, необходимо намертво укрепиться в нелюбви к себе любимому. И пускай не нужно тебе такой уж недоброй крепости (потому что не можется в ней, порой до истошины, за её глухими-непробиваемыми стенами), а всё же – необходимо. Необходимость – условие возвращения и причина его. Она же, как ни странно – следствие. 2 Нелюбовь к себе, в этих дефинициях – исходник, перводанность, вроде того что, к примеру, «в начале бе слово, и слово бе к Богу, и Бог бе слово; сей бе искони…» Так преступник возвращается на место злодеяния, так душа покойника возвращается в Рай – к месту грехопадения, так жрец «прогресса» удостоверяет «истину» опыта, неизменно получая чаемый результат – удар испытанными граблями в средоточие всех своих эрогенных зон, в лоб. И ещё, ещё: чудеса чаще случаются сплошь и только по писанному, а не с бухты-барахты да на авось; то есть их, чудеса, предсказали, предрекли некогда – они и случились; но тем не менее из категории «чудесное» вычеркнуть плановые мероприятия ни у кого рука не поднимается. То есть тянуться-то тянется, а силы на черток нет!
Пятернёй по вихрам – сплошной тупик в лабиринте мозгов, или дело о «народном» образовании.
***
В Российской Империи два сословия имели привилегию не платить подати (налоги) – дворяне и духовенство, при этом последние в пушкинскую эпоху представляли собою – численно – всего лишь четверть процента от всех подданных. И вот эти-то ничтожные числом люди, эти четверть процента, вот уж столетие, со времени Петра I, с учреждением Синода поставленные в прямую зависимость от Государства, мало того – то и дело (систематически) ущемляемые Государством в правах, лишаемые имущества (см., например, секуляризацию земель и проч., начатую Петром III и совершонную Екатериной II), всё ещё оставались «учителями человечества», по меньшей мере – учителями Русского мира, во всех сословиях. Плохими ли, хорошими ли, но именно учителями. Других можно сказать не было (роль гувернёров-французов и пансионных служителей-немцев историкам в общем и целом, не без исключений, разумеется, известна; см., например, В.Ключевского).3 Именно об этом, думается, говорит Пушкин, определяя образование типического представителя уездного дворянства, Ивана Петровича Белкина, как «дьячковое». Конечно, из такого определения, точно шило из мешка, выторчивает скорее насмешка, чем пиетет перед «народностью», но вот над чем усмехается Пушкин – это представляется вопросительным: просмеяться здесь можно и учителю, а можно – ученику, ведь результат образовательного процесса зависит равно от умения и усердия обоих. Ну, хоть профессора лейпцигского-кёнигсбергского приставь к Фонвизинскому Недорослю – он ведь, Недоросль, «баобабом» до конца дней своих останется. И тут без эпиграфа «Повестей», как раз из «Недоросля», как раз о сызмала охотнике к историям Митрофанушке, не обойдёшься, и вот, наверное, отчего…
Случился в Екатеринскую эпоху, столь, как известно, интересовавшую Пушкина, князь из рода Рюриковичей4 – Михаил Щербатов (1733-1790 гг.). Фигура более чем противоречивая, однако в массознании закреплённая скорее с положительным знаком, чем наоборот, и более прочего известная в этом смысле критическим трудом «О повреждении нравов в России» (1787 г.), цитаты из коего и ныне в ходу у разного рода и окраса оппонентов существующему положению вещей.5 Историк, публицист, философ, князь Щербатов пробовал себя и в жанре романа-утопии («Путешествие в землю Офирскую…»), то есть видел и знал, изучив прошлое и зная своё настоящее, «как нам обустроить» страну в будущем. Ни дать, ни взять – «универсальный солдат», почти энциклопедист и даже в некотором смысле «пророк»: так уж карта легла.
И то: начальное и, собственно, единственное образование юный князь получил в родительском доме; начиная с 1750 года, служил в лейб-гвардии Семёновском полку, но тотчас по издании Петром III манифеста 18 февраля 1762 года («О вольности дворянства», с освобождением сословия от обязательной военной и гражданской службы) вышел в отставку.6
На воле князь предался чтению книг, а книг для познания текущей жизни и русской истории недостало – поступил в гражданскую службу. Тут любопытное «совпадение»: князь Щербатов «начался» ровно в том возрасте, в каком Пушкин выпустит к миру своего «покойного» Ивана Петровича Белкина, офицера-отставника, «читателя», «писателя» и «историка» («Он скончался на моих руках на 30-м году от рождения и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его родителей»).
Словом, изрядно всею своей предыдущей жизнью подготовленный, в 1767 году князь Щербатов, депутатом от дворянства Ярославльской губернии, принимает активнейшее участие в затеянной Екатериной II «комиссии» по составлению нового уложения, то есть свода законов Империи: новые веянья, новые идеи, собрано более пятиста человек со всех концов и окраин воспрявшей к новому страны, и князь Щербатов среди них заметен и замечен и представлен Императрице, и ему, по верноподданному ходатайству и Монаршей воле, открываются двери бывшей Патриаршей и типографической библиотек, к собранию летописей, к историческим архивам. С 1768 года, по личному поручению Екатерины II, князь разбирает бумаги Петра I. Более того: в 1771 году Щербатов сделан герольдмейстером, далее – сенатором, с 1776 года – почётный член Санкт-Петербургской Академии наук, с 1783-го – член Российской Академии. Князь награждаем и поощряем, хотя и ворчит порою и сетует на «несправедливости». В год начала пугачовского бунта князь пишет, исполняя волю Императрицы, «Краткую повесть о бывших в России самозванцах» (1774 г.). Именно! Екатерина Вторая поощряет князя в поисках нужных материалов, помогает ему Именем и средствами, даже в столь щекотливых делах как оплата немалых долгов (как-то князь посетовал на письме к Императрице, что вынужден съехать в деревню, по причине «обременённости долгами родителей и тестя»). Долги погашены, князь продолжает трудиться, и 1782-83 гг. Екатерина приказывает списать для его «истории» в итальянских архивах памятники, имеющие отношение ко временам Русской Смуты, с последующей высылкой оных в Россию – дипломатической почтой, на что изрядно, кажется, издержалась. Ну да Бог с ними, с деньгами-то! Вот же, казалось бы – налицо очередной случай высшей степени Монаршего доверия с одной стороны, и идеал верноподданнического служения – с другой…
Но в 1778 году князь вынужден покинуть службу: Императрица «вдруг» заподозрила в «историке» уж слишком явного и ярого оппонента. Что случилось? Исследователи сводят Щербатова с княгиней Дашковой в аристократической оппозиции «Екатеринскому абсолютизму», и проч., и проч. Указывается на критическое отношение Монархини к трудам князя, высказанное на одном письме 1791 года: «История князя Щербатова и скучна, и тяжеловата; голова его не была способна к этой работе. Историк Татищев совсем другое: это был ум человека государственного, ученого и знающего свое дело…» Не исключены, говоря языком нынешних конспирологов, «утечки»: князь много и много разного пишет, и не всё из писаний своих решается издавать. Впрочем, что касается «Истории Российской», то она, том за томом, исправно публикуется (1-й том вышел в 1770 году) и служит, по мнению одних, народному просвещению, зато другие, не без оснований, прямо издеваются над «маститым историком».
***
К слову сказать, с «комиссией» и сводом законов в тот раз, при Екатерине, не случилось: началась русско-турецкая война; повод более чем подходящий, потому догадалась, видать, Императрица, что поспешила с просвещонной затеей, чутьё подсказало, что не стоит будить лихо без крайней-то нужды, и комиссию просто «забыли» – молчком, оставив свод законов новому поколению, как оказалось – «дьячку» и графу Михаилу Сперанскому (знай о таком князь Щербатов – удавился бы, ведь по верованиям князя, вельможами могут быть исключительно представители родовой аристократии: они «суть прямо правители государства», от них зависит «соделать счастливыми подчиненных им людей»; они поставлены особо над массой, которая и «чтит в первых добродетель, потом закон, а после царя и вельмож»). 7 Но вот лихая «история» (именно – лихая) у князя Щербатова всё-таки, как уже сказано было, вышла. И кажется мне, что именно «горюхинская» история, потому критику князь получил сразу же по выходе в свет первого тома своего капитального труда, именно: знатоки дела уличили автора в явных ляпах, вроде превращения «стяга» в «стог», путанице исторических и географических имен, доходящей до смешения народа «сосолы» со словом «соль», и даже Литвы с Польшей (sic!), в незнании исторических этнографии и географии («ямщик довезёт»), в вольном пересказе известий о русской жизни по более чем вольным французским сочинениям (это при избытке-то, казалось бы, аутентичного и достоверного материала), и проч., и проч. Словом – «из сего никакого следствия истории сочинить невозможно-с». (Однако Карамзин, по прошествии времени, будет «Историю» Щербатова читать, и, утверждают иные, не без толку.)
Современники же не оценили «как должно» трудов г-на Щербатова, посыпались, повторю, «нападки», Императрица признала князя «лишенным исторического дарования», и проч., и проч. Вот о чём свидетельствует историк: «Щербатову ещё при жизни приходилось защищать свой труд от общих нападок, особенно против Болтина.8 В 1789 году он напечатал „Письмо к одному приятелю, в оправдание на некоторые скрытые и явные охуления, учиненные его истории от господина генерал-майора Болтина“, что вызвало ответ Болтина и отповедь в свою очередь Щербатова, напечатанную уже после его смерти, но и в 1792 году Болтин указывал на ряд ошибок Щербатова».
Но что – ошибки? Не ошибается тот, кто не пишет историй. А князь – пишет. Причём, что называется, пишет «с колёс», и совершенно точно, как представляется, передал суть Щербатовских трудов историк С. М. Соловьев, считавший, что главной бедой неугомонного автора стало то, что «он стал изучать российскую историю только тогда, когда начал писать её»; а поскольку писать он очень торопился, то и вышло что вышло. А того, что не вместилось в основной корпус, князь не стесняется давать «синглами». Так, в 1785 году он выпускает отдельным изданием работу «Краткое историческое повествование о начале родов князей российских, происходящих от великого князя Рюрика». Именно: «от господина генерал-майора Болтина», от «великого князя Рюрика», от «стал изучать российскую историю только тогда, когда начал писать её» пуля-дура-мысль рикошетом летит к Пушкину, точно в «Историю села Горюхина», в прямую речь Ивана Петровича Белкина, «покойного автора» одноименных «Повестей». Вот же:
«Все роды поэзии (ибо о смиренной прозе я еще и не помышлял) были мною разобраны, оценены, и я непременно решился на эпическую поэму, почерпнутую из отечественной истории. Недолго искал я себе героя. Я выбрал Рюрика – и принялся за работу.
<…> Несмотря на то поэма моя подвигалась медленно, и я бросил ее на третьем стихе. Я думал, что эпический род не мой род, и начал трагедию Рюрик. Трагедия не пошла. Я попробовал обратить ее в балладу – но и баллада как-то мне не давалась. Наконец вдохновение озарило меня, я начал и благополучно окончил надпись к портрету Рюрика…»
И далее: «Мысль оставить мелочные и сомнительные анекдоты для повествования истинных и великих происшествий давно тревожила мое воображение. Быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов казалось мне высшею степенью, доступной для писателя. Но какую историю мог я написать с моей жалкой образованностию, где бы не предупредили меня многоученые, добросовестные мужи? Какой род истории не истощен уже ими? Стану ль писать историю всемирную – но разве не существует уже бессмертный труд аббата Милота? Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова? и мне ли рыться в летописях и добираться до сокровенного смысла обветшалого языка, когда не мог я выучиться славянским цифрам? Я думал об истории меньшего объема, например об истории губернского нашего города; но и тут сколько препятствий, для меня неодолимых! Поездка в город, визиты к губернатору и к архиерею, просьба о допущении в архивы и монастырские кладовые и проч. История уездного нашего города была бы для меня удобнее, но она не была занимательна ни для философа, ни для прагматика, и представляла мало пищи красноречию. <…> Нечаянный случай разрешил мои недоумения. Баба, развешивая белье на чердаке, нашла старую корзину, наполненную щепками, сором и книгами. Весь дом знал охоту мою к чтению. Ключница моя, в то самое время как я, сидя за моей тетрадью, грыз перо и думал об опыте сельских проповедей, с торжеством втащила корзинку в мою комнату, радостно восклицая: «книги! книги!» – «Книги!» – повторил я с восторгом и бросился к корзинке. В самом деле, я увидел целую груду книг в зеленом и синем бумажном переплете – это было собрание старых календарей. Сие открытие охладило мой восторг, но все я был рад нечаянной находке, все же это были книги, и я щедро наградил усердие прачки полтиною серебром. Оставшись наедине, я стал рассматривать свои календари, и скоро мое внимание было сильно ими привлечено. Они составляли непрерывную цепь годов от 1744 до 1799, то есть ровно 55 лет. Синие листы бумаги, обыкновенно вплетаемые в календари, были все исписаны старинным почерком. Брося взор на сии строки, с изумлением увидел я, что они заключали не только замечания о погоде и хозяйственные счеты, но также и известия краткие исторические касательно села Горюхина. Немедленно занялся я разбором драгоценных сих записок и вскоре нашел, что они представляли полную историю моей отчины в течение почти целого столетия в самом строгом хронологическом порядке. <…> Ознакомясь довольно с драгоценными сими памятниками, я стал искать новых источников истории села Горюхина. И вскоре обилие оных изумило меня. Посвятив целые шесть месяцев на предварительное изучение, наконец приступил я к давно желанному труду и с помощию Божиею совершил оный сего ноября…» [Выделение моё – О.Л.]
Пушкин определённо язвит, целя из своего «лепажа» и укладывая пулю в пулю, с двадцати шагов, и ведь всё настолько прозрачно в этой пародии, вполне по-свифтовски балансирующей между доброй комичностью и безоглядно злой сатирой, в неразрешимом противоречии между безусловным и обусловленным, в «невозможности и необходимости всей полноты высказывания» (Фр.Шлегель), что не расхохотаться нет никакой возможности, ну: «подпись к портрету Рурика» кое-как вышла, так и за историю пора взяться, но «что я скажу в отечественной истории после генерал-маиора Болтина»? так «что ж мне» – просить допуска в «архивы и монастырские кладовые», то есть – в «бывшую Патриаршую и типографическую библиотеки, к собранию летописей»?..
Чьи это речи – родившегося «от честных и благородных родителей» Ивана Петровича Белкина, или – рюриковича, со святыми в роду, ещё более честных и благородных кровей князя Михаила Михайловича Щербатова?
Пофантазирую, но слегка, самую малость: нашедшая «старую корзину, наполненную щепками, сором и книгами» прачка («чьё усердие я наградил полтиною серебром») – президент Академии наук княгиня Екатерина Дашкова, состоявшая, кстати, в родстве с князем Щербатовым;
«ключница моя, в то самое время как я, сидя за моей тетрадью, грыз перо и думал об опыте сельских проповедей», с торжеством и с криками про «книги» втащившая корзину «в мою комнату», - Императрица Екатерина II;
«синие листы бумаги, обыкновенно вплетаемые в календари», - бумаги Петра I…
Утопия? Скорее – антиутопия, но и факт. По мне – факт, ищущий осмысления и дополнительного искательства, посему, сколько мне известно, никто и никогда доселе в эту сторону не то что не всматривался, а и не предполагал самой возможности поглядеть.
***
Вот и я тоже – сидючи в заповедной своей глуши «сего ноября….», «посвятив целые шесть месяцев на предварительное изучение» текстов (как личности) «покойного Ивана Петровича Белкина», не мог не увидеть с изумлением, что одного только Кондратия Рылеева с его радикальным по-иезуитски «декабризмом» (см. способы вербовки адептов в тайное общество) и его пера нерусскими, по оценке Пушкина, «Думами», как версией «подписи под портретом Рюрика», недостаточно для понимания («оживления») мертвеца; недостаточно и мрачноликого Сильвио с поднятою для выстрела пистолью, и сокрытого в тени дымовой завесы подполковника И.Л.П. в пёстром турецком халате, развалившегося на оттоманке, грызущего чубук; но и узнаваемого в них обоих подполковника Ивана Петровича Липранди – недостаточно, даже с окружающими его «подозрительными рожами» Видоковых агентов, даже с крысьей мордочкой соглядатая Антонелли и полицейской табачной лавкой, заведённой из целей сыска в доме болтуна Буташевича-Петрашевского (анахронизм? нет, скорее – роль и развитие роли личности в истории); недостаточно даже с тремя тысячами томов архивных редкостей, с печатью королевской библиотеки французских Бурбонов – украденных и проданных г-ном Липранди (за немалые деньги) Генеральному штабу Русской Императорской армии; недостаточно собственноручной записки Пушкина, где против имени Липранди значится «renegat», недостаточно и появившейся в «Выстреле» «bonnet de police» (полицейской шапки), а под нею – исторических штудий г-на Липранди, с благодарственной надписью от самого Льва Николаевича Толстого…
И столь важнецкой, бесспорно, бумаги, как именной, на Липранди выписанный, «оправдательный аттестат» по делу декабря 1825 года – недостаточно
Но ещё более недостаточно недостаточного и недостоверного по легковесности портрета Белкина, преподанного покойным «пушкинодомцем» В.Вацуро, вот такого: «В “Истории села Горюхина”, написанной уже от имени самого Белкина, литературное воспитание автора “Повестей” развернуто в еще более выразительной картине. “Письмовник” Курганова был его литературным евангелием; юнкером он углублялся в критические статьи “Благонамеренного” и мечтает о знакомстве с сочинителем “Б.” – т.е. Ф. Булгариным. Он переписывает в свои тетрадки “Опасного соседа”, “Критику на Московский бульвар”, на  “Пресненские пруды” и трудится над эпической поэмой, из которой получается лишь надпись к портрету. Все это пародийно очерчивает нам облик низового, “мелкотравчатого” литератора-любителя – почти все его литературные образцы были к 1830 г. достоянием провинциальных грамотеев. Такой-то грамотей, простодушный, незлобивый, без образования, но с детским благоговением перед сочинителями и сочинительством, должен был с буквальной  точностью переписывать в свои тетрадки старинные и наивные истории, уже два с лишком десятилетия кочующие но журнальным страницам и перешедшие в устный  анекдот. Эта фигура возникла в сознании Пушкина  еще в 1829 г., когда он писал “Роман в письмах”, рассуждая о пользе чтения старинных романов. В те же дни Пушкин начинает набрасывать биографию будущего Белкина. Он создавал литературную маску ординарного рассказчика ординарных повестей, прибегая к распространеннейшему приему литературной мистификации, чтобы тут же эту мистификацию разрушить и на ее основе создать иную, уже более высокого порядка, непосредственно подводящую искушенного читателя к глубинам авторского замысла» [Выделение моё – О.Л.].
Недостаточно – даже с мнимо раскрытыми в самом Пушкине «глубинами» (которые, несомненно – есмь, однако на трудную поверку оказываются куда глубже «открытого» литературоведом), недостаточно чтобы понять искомое: так кто же всё-таки таков сей покойный Иван Петрович Белкин, кого и ради какой такой нужды выписал Пушкин – наброском, не довершив портрета целиком, но умудрившись при этаких-то данностях не только «срезом эпохи» удивить, но грянуть – в который раз! – с светильником «истории» в самые мрачные пространства неверного грядущего. Я не оговорился, именно так – в столь мрачные, что и Достоевский мог бы содрогнуться.
***
То есть, они все нужны – и книги, и бумаги, и лица, и мазки, и штрихи, и мистификации самых что ни на есть наивысших порядков; они необходимы – как ступеньки на лествице возвращения, а всё же, даже вместе собранные, целого картины не дают.
Но вот стоит разложить на столе осколки многофигурной Белкинской камеи, накрыть  прозрачной Щербатовской инталией (в целости ведь и сохранности вся!) и дать волю свету, как лицо покойного начинает оживать, по иссиня-чорным губам вдруг начинает змеиться (как пишут испытанные мастера прозы) ядовитая улыбка, и сами собою начинают вышоптываться слова…
Например, такие: «Язык горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русский. Он исполнен сокращениями и усечениями – некоторые буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими. Однако ж великороссиянину легко понять горюхинца, и обратно» (Пушкин, «История села Горюхина»).
Это – Россия, реальная Россия, некая губернская-уездная глубинка? Со своим языком и даже своим алфавитом? Нет ведь. Это один из множества тех островов, что известны – прежде всего в литературе – как Архипелаг Утопия.
Рассказывают, что когда Пушкина спросили о том, кто же таков этот ваш Иван Петрович Белкин, поэт, не моргнув, отвечал: «Кто бы он там ни был, а писать повести надо вот этак: просто, коротко и ясно». Хорошо было бы, рефлексией на «повести», спросить про «истории» – те, что сызмала любит недоросль Митрофан, а равно и те, что должны были составить начатую, но оставленную Бог весть из каких соображений «Историю села Горюхина» (предположение, догадка – отчего так случилось, в развитии настоящих исканий). Факт – спросить теперь вроде есть кому, а вот прямого ответа дождаться в этой части нашего Двумирья вряд ли случится.
Есть версия. При начале настоящей главки я поминал, что князь Щербатов известен, помимо прочего, а то и более всего, двумя текстами: первый – памфлет «О повреждении нравов в России», написанный, по всей вероятности, во 2-й половине 1780-х гг.; второй – роман-утопия (неоконченный) «Путешествие в землю Офирскую г-на С., швецкого дворянина», датируемый1783 годом. По большому счёту, это две части одного целого, и разница в жанрах противоречивости такому сближению не создаёт. Некоторую видимость проблемы в предлагаемой версии навязывает известность о том, что ни при жизни князя Щербатова, ни при жизни Пушкина эти тексты не были опубликованы; памфлет «О повреждении нравов в России», обличающий двор Екатерины II (и не только) впервые, в Лондонской типографии, в 1858 году тиснул «колоколец» А.Герцен; роман-утопия, более века пролежавший в семейном архиве, увидел свет при начале заката Империи, в 1896 г., в первом томе Собрания сочинений князя, более века как покойного. То есть «мелкотравчатый литератор-любитель Белкин» вроде бы никак не мог быть известным об этих текстах, прочесть их не мог. Однако так ли это на самом деле, то есть – исключена ли таковая возможность категорически, в силу объективных причин, или таки не вполне?
Известно – исследователи эпохи допускают (приводя весомые аргументы), что «Путешествие в землю Офирскую» могли читать столь розные, столь далеко отстоящие один от другого и в литературе и в жизни авторы как Г.Державин и А.Радищев. В утверждение сему приводится не только факт личного и приязненного знакомства М.Щербатова и Г.Державина (в случае с Радищевым подобное исключено), но, главное – отклики в текстах, смысловые и фабульные совпадения. Его величество случай, причуды ноосферного возмущения? Как знать, но и как не улыбнуться такой уж невинности спотыкающегося на «парадоксах» дружного, а не гениального ума.
Как бы то ни было «персонально» с Г.Державиным и А.Радищевым (а также с таким «бунтовщиком» ещё как небезызвестный Н.Новиков, см. в сносках к настоящему тексту), но самое, пожалуй, удивительное в истории с вероятными читателями художеств маститого историка князя Щербатова в том, что среди них могли оказаться совершенно невероятные, казалось бы, персонажи.
Прочитываю – М.А.Фонвизин в «Записках»: «Ничто столько не возбуждало негодования общественнаго мнения против Александра, не одних либералов, а целой России, как насильственное учреждение военных поселений»...

(Развитие попытки исследования одной из великих загадок русской и мировой литературы – как разновидность своего рода возвращения, по истечении должного времени, Бог даст, воспоследует. Примечание: сноски, по ограниченности объёма, предоставленного «журналом», даю отдельно.)

 


> Go to Top
LiveJournal.com