likushin (likushin) wrote,
likushin
likushin

Categories:

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Шестая: Всевидящее Око

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик: Who are you, старец Зосима?

 

Мерзостям всяким, показанным мне, я не верю.

Гораций. Наука поэзии

Широко известно, что Оптинские монахи, прочтя «Братьев Карамазовых», не приняли Зосиму «за своего». Известны критики этого персонажа, судившие и продолжающие судить его с позиций Православной традиции, вероучения, отталкивавшиеся от исторических свидетельств о русских старцах, а некоторые и от личного опыта общения со святыми подвижниками (К.Леонтьев, например). Не столь широко, но всё же известны и пояснения Достоевского относительно созданного им, сколь притягательного, столь и загадочного образа, и эти пояснения полны противоречий в той же, верно, мере, в какой противоречив сам их, пояснений, объект.

Но вот что любопытно: по сей день никому, насколько это известно Ликушину, не пришло в голову развести по разные стороны скитского дворика собственно старца Зосиму – того, каким его выводит на глаза публики г-н Рассказчик, и его отражение, его двойника – каким он восстаёт из «Записок» Алексея Карамазова. А ведь, казалось бы, очевиднейшая вещь: Достоевский показывает старца, прибегая к помощи двух различных своих персонажей, двух романных авторов – г-на Рассказчика и Алёши; то что эти персонажи, эти авторы, как минимум, отличны друг от друга, а как максимум, противны один другому, - факт из разряда аксиоматических; но так же естественно и без противления дóлжно принимать и вытекающее из этого факта, именно: образ Зосимы у автора по имени г-н Рассказчик и образ Зосимы у автора по имени Алексей Карамазов должны быть отличны друг от друга, должны расходиться один от другого, должны...
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Образ Зосимы «противоречив» только и уже потому, что создан этот образ через двух подставных авторов, каждый из которых по-своему тенденциозен, у каждого из которых своя задача, своя цель в изображении этого образа; Достоевский намеренно «раздвоил» этот образ; Достоевский решал свою задачу, преследовал свою, не выставляемую «на вид» цель; и до тех пор, пока изображатели этого образа не будут решительно разведены по разные стороны читательского восприятия, увидеть цельный, неискажонный сшибкой двух розных тенденций образ Зосимы не удастся. Всякой попытке отыскать различия в изображениях (в «одном» Зосиме и в «другом») необходимо предпослано, самой постановкой задачи, осознание различий в авторах этих изображений.

Следовательно, прежде чем начать поиски истинного старца Зосимы, необходимо либо выложить на стол бесспорное подтверждение абсолютного или близкого к абсолюту тождества в его изобразителях (чего нет), либо открыть, чем они, один от другого, отличаются именно как авторы, как рассказчики, как создатели «своих» текстов. Повторю: такая задача никем не ставилась, такой задачи никто не увидел, к этой задаче, насколько известно Ликушину, никто не пытался даже притронуться, не то что её решить. Попробуем?

Предупреждая одно из вероятных и существенных возражений, Ликушин готов вывести на авансцену фантом придирчивого читателя, полукритика – неглупое, в общем-то существо, которое задиристо восклицает: «Как можно искать подтверждений сходству в авторах, априорно разведённых Достоевским по разным жанрам: г-н Рассказчик есть автор романа, романист, Алексей Карамазов – агиограф, автор чего-то, напоминающего житие. А коли так, то и нечего тут, по первой части задачки выкрутасы выкручивать, хе-хе!»

Так-то оно так, да не совсем. «Та же» г-жа Ветловская, например, уверяет в своей «Поэтике», что и г-н Рассказчик имеет «житийную ориентацию», и много этим уверениям места отдаёт, и чего-то же должны они стоить! Если верить г-же Ветловской (попустительно), пред нами два агиографа – агиограф №1 г-н Рассказчик, который пишет роман-«житие» Алексея Карамазова (в этом концепте – безусловно «святого») и «попутно» задевает подвизающегося на вторых ролях (всё-таки не главный герой) старца Зосиму; агиограф №2 – это сам Алёша, который, в свою очередь, агиографирует «сомнительного святого» старца Зосиму (так и рвётся с языка ляпнуть: и «праведного» Таинственного посетителя). Нечто вроде матрёшки: агиограф в агиографе сидит и агиографом погоняет. Всесёленькая компания, ну да ладно пока. «Пока» Ликушин развернёт пред тобою, Читатель, одну наметившуюся прелюбопытность, именно, - когда этакую вот агиографику выстраиваешь, сами собою и с самого начала начинают просыпаться на академические головы приверженцев достоевистской догмы всякие, как есть, несуразности, например несуразность «иерархии святости», с ног на голову перевёрнутая. Агиограф Алексей Карамазов выписывает (со слов старца, конечно, ни полсловечка от себя не прибавляя, никакой оценочности в текст не допустив) сцену похорон Таинственного посетителя: гроб убийцы, кошмарному признанию которого никто на первых порах не поверил, торжественно провожают всем городом, оплакивают сгубившую его «страшную болезнь», протоиерей говорит прочувствованное слово, а «виновника» болезни, мальчишку Зиновия чуть не каменьями готовы закидать. Другой агиограф, г-н Рассказчик даёт пространнейшее описание посмертного позора старца Зосимы, от которого, по святости его, весь город ждёт немедленных чудес, а, по неоправданности ожиданий, отрекается и буквально оплёвывает; при этом безумный отшельник отец Ферапонт говорит над гробом «провонявшего» старца хулу и порицание, устраивает форменный скандал. В числе отрёкшихся агиографом г-ном Рассказчиком замечен агиограф Алексей Карамазов. Кто в этой зеркальной парадигме «истинно праведен» и кто «истинно свят» – для агиографа Алексея Карамазова?..

Но это присказка, сказка – впереди.

Конечно, г-н Рассказчик и Алексей Карамазов каждый по-своему тенденциозны, каждый служит выражению мысли их Автора, каждый по-своему спешит получить доверие от читателя, создаёт иллюзию достоверности изображаемого, но как по-разному они это делают, сколь чужеродные характеры за этим деланьем встают! Сразу оговорюсь: дам лишь конспектом, бегло, на детальную проработку нет в этом формате места, да и скучна читателю излишняя деталь.

... Г-н Рассказчик забывчив, он не боится выставить на вид свою забывчивость, и делает это не раз и не два; точно так же прямо и недвусмысленно г-н Рассказчик указывает на недостаток памяти Алексея Карамазова: «сколько запомнил потом», «записал на память»; сам Алексей Карамазов на этот счёт хранит молчание; читатель, что странно, недостатку памяти г-на Рассказчика доверять не склонен, подозревает его в недоговорённости, в утайке, терпеливо поджидает очередного обещанного «своего места», где что-то в очередной же раз должно «разъясниться»; к памяти Алексея Карамазова отношение особое, прямо противоположное: что бы он ни написал в своих «Записках», всё принимается за чистую монету, всё прокламируется «русским критиком», а вслед за ним и читателем как «истинные слова Зосимы». Так ведь и пишут на протяжении 130 лет: «Зосима сказал то, Зосима сказал сё», «Как поучал старец Зосима», и проч., и проч. Всякая попытка усомниться в «истинности» этих слов вызывает понятную реакцию: «А как различить?» (Ликушин выписал в этой фразе, что реакция «понятная», но не выписал, что она оправданная; напротив, она понятная в своей неоправдываемости, эта реакция: как можно, допустим, православному христианину, а тем более вдруг он ещё и богослов, различить слова православного монаха, старца и слова безусого мальчишки, исполненного соблазна и неверия? Как различить и разнести? Разумеется, «никак».)

... Г-н Рассказчик не горд, он прямо говорит, при случае, о своём незнании, он «опускается» даже до того, что объявляет о своём «творческом бессилии» («я далеко не считаю себя в силах передать всё то...» (89; 15)*. Опять же, при случае г-н Рассказчик отсылает читателя к иным, к вовсе безымянным повествователям, оговариваясь тем, что, дескать, «повествуют, что...», «говорили многие». Для Алексея Карамазова, как автора, ни первое, ни второе, ни третье невозможно, Алексей Карамазов излагает безапелляционно, из своей тенденции, не терпящей ни незнания, ни сомнения, ни бессилия, ни, тем более, каких-либо свидетелей. Он один – истинный и верный свидетель, и иных ему, в его делании, не надобно. Не гордыня ли говорит в нём, или что похуже, потяжельше?

... Г-н Рассказчик имеет свой, ярко выраженный, синтаксис, лишь самую малость архаизированный, но – только лишь в меру куда как старшего, в сравнении с русским мальчиком Алексеем, возраста, не более; синтаксис же Алёши есть не что иное как подделка, «луна, сработанная в Гороховой», он весь в архаизмах, он чуть не «Тихон Задонский» и при этом – «для молодёжи». Возразят: «Так говорил Зосима!» Ответь, возражающий, на вопрос: как может в одночасье вылупиться из недоучившегося, склонного к экзальтации («глубокий, пламенный восторг все сильнее и сильнее разгорался в его сердце»), год только поприслонявшегося к монастырской жизни мальчишки «Тихон Задонский»? А не Тихон, так Епифаний Премудрый, автор древнейшего из житий Преподобного Сергия Радонежского? Ну, не с луны же свалился Достоевский, чтобы не понимать: пришлому мальчишке премудростей святого старца не понять, не постичь! Вся художественная правда при таком допущении к чертям собачьим летит. Да и какая уж тут «молодёжь», для какой «молодёжи» пишет агиограф Алексей Карамазов – уж не для скотопригоньевских ли школьников, при которых он и имени Бога не поминает? Возразят в другой раз: «Что ж, по-вашему, Достоевский ошибся жанром?»

Нет, Читатель, здесь другое, совсем другое. Рассуди: если в синтаксисе Алёши как автора нет, то где он, этот автор, в чём он выразил свою авторскую индивидуальность? Возможный ответ один: в тексте, в смыслах, «меж слов» и «меж строк». Да, Читатель, - г-н Рассказчик выставлен «на вид», он выскакивает то там, то сям, он как чортик из табакерки внезапен, а Алёша, Алёша скрыт, Алёша сокровенен, потаён, он точно боится выказать свой «лик». Тенденциозность Алёши как автора, вообще его присутствие – скрытое, таящееся присутствие и есть искомый корень противоречий, прочитываемых в образе Зосимы. Повторю: прочитываемых всеми – верующими, инаковерующими, вовсе не верующими или разуверившимися. Прочитываемых одинаково, но толкуемых по-разному, и всё без толку, всё без понимания.

Есть, пожалуй, одно-единственное общее в этих двух авторах – их маловерие. В Алёше оно проявляется на общении с другими персонажами, в его метаниях между верой и неверием, верой истинной и поисками «своей», «звёздной» веры, то есть прямо и непосредственно; для г-на Рассказчика в этом отношении простор не столь велик, он лишь косвенно свидетельствует о своём скептицизме – и по отношению к вере «вообще», к чудесам «вообще», и, в репликах своих, по отношению к вере Алёши: «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты» (25; 14). Откуда, при таком раскладе, взяться не только у Алексея Карамазова, но и у г-на Рассказчика, у этого «дити века своего», у скептика, «житийной ориентации», как утверждает г-жа Ветловская, ума не приложу! Так ведь и чорту можно нимб из золотой фольги к рогам приколотить, но ведь от этого не просветлеет...

Поговаривают, что г-н Рассказчик наивен; коли и вправду так (в чём можно и нужно усомниться, и крепко держать сие сомнение в памяти), то здесь ещё одна чёрточка, некоторое сходство: автор «жития», Алёша наивен в отношении к изображаемому им Зосиме без меры, он даже глуповат, что, впрочем, вполне естественно: умудрённый старец, подвижник угодил под перо 19-20-летнего юнца, и юнец сей разошёлся в «мудрствованиях»!..

И последнее, пожалуй, в этом кратком поиске тождества и различий в двух романных авторах – напоминанием: задолго до Книги шестой, названием «Русский инок», именно в Книге четвёртой Второй части «Братьев Карамазовых», названной «Отец Ферапонт», г-н Рассказчик уступил – как бы пробою пера толику места Алексею Карамазову, дал выдержку из его смутных и неточных воспоминаний о словах Зосимы, с «поучением», как надо «не ненавидеть» клевещущих и как молиться за «атеистов, злоучителей, материалистов», с назиданием не позволять «стада отбивать пришельцам» (149; 14), с заповедью «не лихоимствовать, сребра и золота не любить». Странная эта заповедь, если вспомнить, что даётся она насельникам общежительного монастыря, киновии (именно таким монастырём, по Афонскому образцу, была Оптина пустынь), где у монахов по уставу нет и не может быть никакой собственности, никакого «сребра и золота». Какое уж тут «лихоимство»?! Можно, конечно, предположить, что Достоевский толком не знал монастырской жизни, но ведь это будет неправда. Он сам, ещё в пору «Жития Великого грешника» хвалился на одном из писем, что эта сторона жизни ему хорошо знакома.

Но к чему я это? А к тому, что задача всякого автора, даже внутрироманного, вымышленного – создавать иллюзию достоверности изображаемого, передаваемого им. Автор Алексей Карамазов с этой задачей, кажется, не справился – в силу замысла своего создателя, Фёдора Достоевского. Точно так же не справился, как не справился отец Ферапонт с крестом своего монашества. Впрочем, в силу того же замысла, такая мелочь как несостоятельность молодого писателя, юного агиографа, не помешала Алёше получить у многомиллионного читателя прямо мистически невероятный кредит доверия, кредит куда больший кредита, полученного г-ном Рассказчиком. По факту, читатель оказался ещё более несостоятелен, чем автор прочитываемого им текста. «Виной» тому – гений Достоевского!

Но и здесь не точка, Читатель, здесь запятая, а чрез неё ещё одна ниточка протягивается – та, которая ведёт из лабиринта, выстроенного Достоевским: знание автора Алексея Карамазова о другом авторе – г-не Рассказчике по определению условно, значение его близко к нулю; иное дело со знанием г-на Рассказчика о своём «конкуренте» – оно обладает необходимой полнотою, протяжонностью во всю романную жизнь Алёши, исчисляемую, уже в рамках первого романа из замышлявшейся дилогии в 33 года. В знании этом есть единственное (в прибавку к маловерию) общее для двух этих авторов, единственное соединившее их, сведшее на время рассказа; это общее – тайна трагической и тёмной кончины Фёдора Павловича Карамазова, и эту тайну оба они – каждый согласно своей роли – до времени хранили. До самого последнего времени! Знание об убийстве, об убийце и мотивах его – есть та точка, на которой два совершенно розных автора и сошлись, и сшиблись, и зависли – каждый по свою сторону. Условно точку эту можно было назвать именем старца – «Зосима»: старец провидел это страшное дело, по-своему, в иносказании истории Таинственного посетителя предупреждал о его возможности.

Есть, слыхал Ликушин, у завзятых конспираторов, у заговорщиков одно – писаное ли, неписаное ли, но – правило: если не хочешь быть узнанным, нанеси на лицо какую-нибудь бросающуюся в глаза встречным помарку, например, большую, безобразную какую-нибудь родинку, и все только эту родинку и запомнят. Достоевский «приклеил» на «лик» Алексея Карамазова искажонного тем до неузнаваемости Зосиму: одни прочли и умилились «просветлённому», «христоликому» юноше, «ангелу» и «херувиму», другие возмутились поучениям «квазиправославного старца», третьи пробежали глазами учебник, отбарабанили экзамен и отправились – кто смотреть сладчайшие сны, кто пивом насасываться; но все – все без исключения – приняли и уверовали, что плоды писательских трудов агиографа Алёши есть не что иное, как истинные мысли самого Достоевского, приняли фантом за реальность. И это наша общая беда, господа дамы мои и господа мои господа, вот что!

Достоевский задал загадку – прежде всего соотечественникам своим, современникам своим, людям православным, предложил испытание «лучшим людям». «Лучшие люди» не выдержали испытания, не выдержали его и их дети, и их внуки, и правнуки... Достоевский не прятал этой загадки, он выставил её на вид, как свечу на окно, он ушёл, оставив эту свечу гореть, точно по Евангелию: «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы» (Лук. 8, 16-17).

Рано или поздно эту свечу, этот свет нужно было увидеть, так, вот, - смотри, смотри, Читатель, сколько хватает глаз, сердца, души и ума. Смотри – совмещение двух половинок изображения старца Зосимы даёт удивительный эффект.

Только не носи сего «русским критикам» – нынешней их, вырожденческой, отмирающей формации: им и без того дурно. Они так долго и так усердно-старательно сжимали первоначально беспредельный универсум дискурса и действия «с» Достоевским, «в» Достоевском, «из» и «от» Достоевского до размеров выгребного окопчика, где сами и засели, то вылизывая, по покусывая друг дружку. Зверки! Им было почти хорошо. Они пели хором натужно-нудные песни, радовались каждому пугливому звуку, заметно росли и незаметно размножались. А нынче? Нынче наваливается из жуткой темноты мракобесного нововековья какой-то чорный, медноликий и лупоглазый Ликушин, говорит своё, не от них, от зверков, заученное, на тихомирных зверков кислотой плюёт походя, треплет зверков и не любит зверков, и они (бедные зверки) страдают: им – плохо, им очень и очень плохо. Они перегрызают вдоль и поперёк «Метафизику» Аристотеля, пытаясь восстановить связь между понятием и властью, но подвиг им не даётся, и власть их валяется в уголку потраченной шкуркой, а понятие то ли запонятилось, то ли обеспонятилось.

На неделю – пока, Читатель! Образ настоящего, подлинного Зосимы ждёт тебя, а что до Ликушина, то его дело – подсказать, как читать, где читать и откуда видеть. Всё прочее – не моё, а твоё, Читатель Достоевского! Тебе и книга в руки, перечти на неделе «Записки» Алексея Карамазова, - к следующим выходным, Бог даст, глядишь, да и понадобятся. А напоследок сегодня – напомню: «У каждой эпохи свой кругозор. Одна особенно четко видит одно и особенно слепа на другое...»**

 

Подпись: твой, Читатель, непрофессиональный слепой Ликушин.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** К. С. Льюис. О старинных книгах. // Собр. соч. в 8 тт. Мн.-М., 1998. Т.2. С. 27.

 


 

Tags: "Братья Карамазовы", Достоевский, литературоведение, роман
Subscribe

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments

  • выГоДцЫ

    Н.Чернышевский , «Что делать?»: « Человеком управляет только расчёт выгоды». На 1862 – 1863 годы, когда писался…

  • абСУРДоПеРеВОД

    Русские немцы о немцах немецких, о нравах, о… Из сети, случайное: «… ещё со школьной скамьи граждан учат строго соблюдать…

  • СиСТЕМа ХА

    Прочлось: «В рамках довольно интересного исследования делается предположение, что, как и Вселенная, наш мозг может быть запрограммирован…